Я немного успокоилась и все-таки смогла уснуть. Сквозь дрему слышала шаги, приглушенные голоса и скрип решеток то вблизи, то вдалеке. Значит, мы в распределителе все-таки заперты не вдвоем. Время дня и ночи я отслеживала по кормежкам — трижды в день нам приносили какое-то варево, еще преснее и хуже, чем мне казалось в первые дни на постоялом дворе Тайта. Каше не хватало соли и масла, она была слишком жидкой, зато не пахла ничем ужасным и была горячей. Я впихивала в себя невкусную жижу, пытаясь не зацикливаться. А что нет мяса — даже хорошо. Черти знают, какое мясо нам бы сюда подложили.

— Эй, плакса, ты еще тут? — позвал сосед. Я угукнула. — Приятного аппетита! Такая вкуснятина, словами не описать!

— И тебе приятного, — ответила я. — Тебя куда-то уводили?

— Да, на допрос, все расспрашивают и расспрашивают, насытиться моей компанией не могут. Кстати, сегодня начальник с помощником, кажется, тебя обсуждали. Я о других женщинах здесь не слышал.

Отодвинув миску, я взволнованно уточнила:

— Что обсуждали?

— Они получили целую кипу сопутствующих документов по твоему делу. Скоро суд, но до казни, по их мнению, при таком наборе дело не дойдет. Радуйся. Тебе грозит только тюремный срок.

Я недовольно буркнула:

— Чему радоваться? На мой вкус, казнь — это конец мучений, а тюрьма — только их начало.

— К сожалению, ты недалека от истины, — задумчиво ответил сосед. — В распределителе спокойно и, можно сказать, комфортно. Здесь же всяких держат — и богатеев, и знатных, и тех, кого суд в итоге оправдает. А условия для всех одинаковы, вот и не звереют местные сторожа, если только сам повода не дашь.

— Ты здесь давно? — догадалась я.

— Скоро третий месяц буду отмечать, — весело отозвался мужчина. — По моему делу все понятно — только казнь, никаких мне тюремных отпусков. Но суд откладывают и откладывают. Я уже так с этой тухлой лежанкой сроднился, что обязан на ней жениться.

— Почему откладывают суд? — удивилась я.

— Понятия не имею! То ли распределитель не собирается лишаться моего приятного общества, то ли еще что-то расследуют. А на кой черт они расследуют? Два раза все равно же не казнят. Поэтому я склоняюсь к первому варианту.

У меня появились силы усмехнуться. И верно, от пустой болтовни настроение устаканивается хоть в какой-то точке.

— Должна быть какая-то причина, — принялась рассуждать я. — Например, ты таишь какой-нибудь секрет, и пока не расскажешь, они не хотят тебя казнить.

— О-о-о, — протянул мужчина весело. — У меня столько секретов, что я тут лет на триста застрял. Да нет, недавно у меня появилась и другая версия. На последних допросах они только и спрашивают, что моей о силе, освоенных заклинаниях, ранге и прочем.

Выходит, мой сосед одарен магией! Не думала встретить подобных в этом гадюшнике. Я заинтересовалась:

— И какой же у тебя ранг?

— Второй, — без особой гордости признался он. — Может, они хотят нанять меня для какого-нибудь сложного задания, и уже после казнить? Было бы славно! Я от этих трех стен уже волком готов выть.

Я восхищенно присвистнула. Второй ранг в магии — это очень сильно! Мой отец достиг пятого, а он считался одним из сильнейших воинов королевства. У Гарольда, учившегося в боевой магической академии, тоже был второй. Никто в моем окружении, кроме названных, выше первого ранга не поднимался. Про Лиама не знаю — мне об успехах сводного братца, будь он проклят, никто не докладывал.

— Как звать-то тебя, сестренка? — мужчина снова нарушил тишину.

— Мина. Но лучше продолжай звать сестренкой — у меня от этого слова будто сил прибавляется, — попросила я.

— А я Кей. Рад знакомству. К сожалению, недолгому. На твоем месте уже три «братишки» сидели, с которыми мы так же словами перебрасывались. Всех увезли на суд, а после то ли на плаху, то ли в тюрьму.

— Умеешь ты поддержать, — скривилась я.

— Поддержать умею. А вот врать — не очень. Ты давай-ка, сестренка, больше себя из рук не выпускай. Без разницы, кого из нас заберут отсюда первым, ты не имеешь права сдаться. Все можно пережить — даже тюрьму. Мне там бывать не приходилось, однако точно знаю — легко не будет. Так ведь никто легкости и не обещал. Поэтому больше никогда не показывай свою слабость. Если больно — сожми зубы и терпи. Если плохо — рожу камнем и ни единой слезы. Потому что окружающие только и будут этого ждать, чтобы ударить. И учти, всем на тебя плевать. Разве что какой-нибудь идиот из соседней камеры посочувствует, — он, судя по тону, улыбнулся, — да и то от собственной скуки.

Кей просто не понимает — не знает, в каких условиях я жила и к чему привыкла. Еще полгода назад я понятия не имела, что на свете существуют жестокие люди — не какие-нибудь эртонцы или летающие чудовища из врат, а собственные соотечественники. И что этих людей много — не больше, чем хороших, но достаточно для того, чтобы все хорошие жили в страхе.

— Я не справлюсь, — тихо прошептала я.

— Справишься, никуда не денешься, — возразил сосед. — Если запомнишь, что нет никакой судьбы, есть только ты и твои решения. Уже сейчас учись успокаивать разум. Страшное случится независимо от того, вопишь ты в истерике или нет. Но пока ты не вопишь в истерике — у тебя остается шанс увернуться.