Он поднялся и оказался у двери — побитой, поцарапанной, с облупившейся краской. Джоэл постучал, и через мгновение на пороге появилась замученного вида женщина в бежевом полиэфирном платье с белым фартуком.

— Да? — спросила она с раздражением.

Джоэл попытался улыбнуться — скорее всего, без успеха. — Дорси дома?

Женщина осмотрела его с ног до головы. — Кто спрашивает?

— Скажите ему, что Джоэл Уокер хочет его видеть, пожалуйста.

— Зачем вы Дорси? Оставьте человека в покое.

— Мне нужно с ним поговорить. Он здесь или нет?

— Нита, всё нормально, — донёсся голос из-за её спины.

Женщина вздохнула, окинула Джоэла последним недовольным взглядом и отступила в сторону.

Не успел Джоэл осмыслить её реакцию, как в дверях появился Дорси. Он выглядел значительно старше и очень уставшим: «афро» исчезло, теперь волосы были острижены коротко, в серых проплешинах. Тело оставалось худым и мускулистым, но осанка стала сутулой, а двигался он так, словно каждое движение давалось ему с болью. Хотя глаза уже не горели так ярко, как прежде, он, как всегда, сначала улыбнулся именно ими. — Сэлли говорил, что ты придёшь. — Голос его огрубел. — Как ты, братан?

— Лучше бывало. Ты как?

— Говорю: слишком долго. — Дорси заключил его в неожиданное объятие.

От него пахло дешёвым одеколоном и сигаретами, но жест был таким искренним и чистым, что Джоэл не мог не растрогаться. — Рад тебя видеть, Дорс.

Старый друг отпустил его, и оба неловко замерли.

— Пригласил бы в дом, — сказал Дорси, — но не люблю белых в квартире.

Джоэл тихо рассмеялся. Если ничто другое, то чувство юмора у Дорси осталось нетронутым. — Обижаться не на что.

— Да ты и не теряешь ничего. К тому же, — понизил голос Дорси, — Хуанита — защитница та ещё, понял? Она сейчас собирается на работу, вечерняя смена, так что дай-ка я возьму куртку; выйдем, поговорим на улице, не будем мешать.

Несколько минут спустя, когда они спустились по лестнице и вышли на улицу в холодный воздух, Джоэл заметил, что Дорси — теперь в сером вязаном колпаке и бушлате — ходит с лёгкой хромотой. Движение было оживлённым, но прохожих на улице почти не было. Дорси кивнул в сторону ближайшей детской площадки, огороженной сеткой-рабицей, и они направились туда.

Здесь пахло океаном — он был неподалёку, — но этот запах смешивался с выхлопными газами, городской грязью, выпечкой и разнообразными ароматами еды, в основном чем-то свежим и жареным — рыбой из соседних заведений. В дальнем конце улицы с Атлантики дул ветер, принося ледяной холод. Джоэл засунул руки в карманы, прижал подбородок к груди и шёл дальше, не обращая внимания на боль в рёбрах и вдоль челюсти.

— Иногда мне нужно выйти на улицу, — говорил Дорси. — Пройтись по кварталу, подышать воздухом, почувствовать, как вокруг живёт и движется город. Это помогает помнить, что я не так уж одинок. Напоминает, что я связан с чем-то большим и живым. Я чувствую себя... нормальным. Насколько мне это вообще удаётся.

Нормальным,  — подумал Джоэл. Он уже не знал, что это слово вообще значит.

— Не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу, — сказал Дорси.

— Не думал, что когда-нибудь вернусь.

— Всё ещё занимаешься журналистикой?

— Так говорят. — Джоэл немного замедлил шаг, чтобы Дорси поспевал.

— Я давно ушёл из розничной торговли, — объяснял Дорси. — Была пара детей с бывшей, всё изменилось. Нужны были деньги, занялся рыболовством. Работал в одной команде много лет. Хорошие деньги, но тяжёлая работа и долго не бываешь дома. Потом бросил, оформил инвалидность. Тело больше не тянет. Спина никакая, колени все порваные, пригоршня обезболивающих только чтобы встать с кровати. Стареть — дерьмо, а не радость. А детки, мальчик и девочка, — выросли. Нынче отца почти не навещают, у самих жизнь, семьи. Всегда больше к матери тянулись. Обижаться нечего — она их вырастила, а я редко бывал дома. Просто платил по счетам. Повезло несколько лет назад познакомиться с Нитой. Хорошая женщина. Крепкая как кожа и злая как змея, но хорошая. — Они прошли через ворота на площадку, где стояли расшатанные качели, лезалка и баскетбольная площадка с ржавыми кольцами без сеток, и остановились у пары уединённых пикниковых столиков. — Грустное зрелище, а? Пустая площадка. Даже зимой так не должно быть.

Грустное — хорошее слово. Весь квартал был окутан какой-то изначальной тоской, такой густой, что её можно было пощупать. — Дорс…

— Я так и не сказал тебе, — перебил он, вытаскивая пачку сигарет из кармана. — Но я гордился тобой, братан. Ты зажёг в своё время.

— Я сгорел, и всё.