В тихом доме, который так долго был его домом, воспоминания накатывали волнами — напоминая, что жизнь, которую он выстраивал и за которую так цеплялся, спасла его, очистила от безумия и от волков, что даже тогда подкрадывались с урчанием прямо к его порогу и выжидали, пока снова не найдётся плоть, чтобы рвать её. Резня — вот ради чего они жили: ради азарта охоты и радости убийства. Для Джоэла существование было куда сложнее.

Выжить — это было лишь начало.

Все те годы назад он сидит в доме Мелло и смотрит, как родители Синди — убитая горем пара средних лет — жмутся друг к другу в скудном свете маленькой квартиры. На телевизоре воспроизводится кассета VHS. Ломаным английским отец Синди объясняет, что незадолго до её гибели перегнал запись с плёнки. На ней маленькая девочка — его маленькая девочка, та, кем когда-то была их дочь Синди.

— Это было наше первое лето после того, как мы уехали из Португалии, — объясняет он, слова застревают в горле, а налитые кровью глаза наполняются слезами. — Вы должны увидеть, вы... вы должны увидеть, кем была моя маленькая девочка. Мой... мой ребёнок...

Джоэл кивает, застывший в углу комнаты.

Маленькая девочка бежит по мокрому пляжному песку босиком, в одной руке маленькое пластмассовое ведёрко. Вся коса и большие карие глаза, Синди присоединяется к отцу у строящегося ими вместе замка из песка. Ничего особенного — у отца явно нет особого таланта к таким делам, — но в их с дочкой глазах это самый красивый и волшебный замок из всех когда-либо построенных.

Отец показывает, куда насыпать последнее ведёрко влажного, слепленного песка, и Синди аккуратно высыпает его. Он утрамбовывает, немного лепит пластиковой лопаткой, потом откидывается на пятки и улыбается. — Ну как? — говорит он в камеру, жене, которая снимает. — Что скажешь?

Синди улыбается широко и ярко. — Ну как? — эхом повторяет она.

— Замечательно! — отвечает мать за кадром.

Ещё тогда Джоэл знает: это мгновение необходимо запомнить. Дать ему выжечься в памяти, — потому что в отличие от бессчётных фотографий, виденных из множества источников, это его первая — и, возможно, единственная — возможность увидеть Синди живой, в движении, говорящей и смеющейся. И хотя будут и другие трогательные моменты, — именно потому что на плёнке она такой маленький ребёнок, такой невинный и радостный, не подозревающий, что жизнь несёт ей, — ни один из них не сравнится с этим. Джоэл никогда не сможет воспроизвести этот именно опыт — возможность заглянуть в счастливое детство уже мёртвой женщины. Это произойдёт лишь однажды, и, как их самодельный замок из песка, стоит этому уйти — ничто и никогда не вернёт его им.

Только память.

Синди смотрит на прибывающий прилив, волны плавно скользят всё ближе и ближе по берегу. — Вода дойдёт сюда, папа?

— Скоро да.

— Она разрушит наш замок?

Он кивает и корчит рожицу, которая, по его замыслу, должна быть смешной.

— Но почему? — спрашивает Синди.

— Ничего страшного; он не должен стоять вечно. Он здесь лишь ненадолго, а потом исчезнет. Вот что делает его особенным.

Солнце на миг слепит их — такое яркое и тёплое, — и Синди превращается в призрак, размытый силуэт на самом краю плёнки, как в сне, как плод их коллективного воображения. Отец тянется к ней...

И она тоже исчезает — растворяясь в песке, солнце и блеске океана.

Позже, в замках из песка своих истерзанных снов, Джоэл тоже тянется к маленькой девочке, которой она когда-то была, — находит лишь мокрый песок и начинает плакать.

— О чём ты думаешь?

Голос Тейлор выдернул его из той тьмы и глубины скорби — к другой, непосредственной, почти заполнившей их спальню тенями, пока она скользила сквозь них, как дух. Было поздно, луна стояла высоко, прокрадываясь в спальные окна и разделяя комнату на два отдельных мира. За пределами лунного света Джоэл лежал на спине, без одежды, взгляд устремлён в ночное небо. Он не хотел рассказывать ей о том, что проносилось у него в голове, но другого выхода не видел. — О домашнем видео, которое мне показали родители Синди Мелло, — о том, как она была маленькой.

— Я помню это в твоей книге. Очень сильно написано.

— Она была такой крошечной — такой невинной и счастливой, понимаешь?

Тейлор лежала рядом на животе, ноги согнуты и скрещены в лодыжках, тоже без одежды, но частично завёрнутая в простыню. — Твоё описание её родителей было абсолютно душераздирающим.