Я собирался ответить: «Тогда какого хрена вы дали мне карточку?»

Но сказал:

— Мне нужна помощь, сейчас.

К моему изумлению, она ответила:

— Я приеду.

Жизнь — или люди — как раз когда ты потерял всю надежду на них, они удивляют тебя. Поэтому я всё ещё вставал по утрам, наверное. Я дал ей свой адрес и сказал:

— Прихватите кое-какие принадлежности, у меня сломаны кости.

Думая, что это её остановит.

Она на мгновение задумалась, но затем сказала:

— Я буду через двадцать минут.

Поди пойми.

Таблетки Стюарта уже подействовали к тому времени, когда она приехала. Она выглядела сияющей, и я почувствовал то, чего не чувствовал, о, так давно. Волнение.

Блядь.

На ней был старый свитер Trinity, потрёпанные джинсы, кроссовки и плащ из замши. Её волосы были зачёсаны назад, и она выглядела чудесно растрёпанной.

— Я очень ценю, что вы приехали, учитывая, что вы меня на самом деле не знаете.

Она осматривала мою квартиру так, как умеют только женщины. Не то чтобы критично, хотя и это было, но скорее полное сканирование всей обстановки, ничего не упуская. Её взгляд задержался на моих шторах, и я понял, что она думает: И когда их стирали в последний раз?

Парни думают: Где бухло?

У неё была сумка времен Первой мировой, которая, казалось, повидала активную службу.

— Я могу знать вас лучше, чем вы думаете. Я квалифицирована как врач, но в основном работаю терапевтом.

Этот лёгкий оттенок акцента был очень привлекательным, будто ей приходилось вырезать правильное произношение.

— Что-нибудь принести — чай, кофе? Ах да, у меня есть Джеймсон и водка.

Она посмотрела на меня взглядом, который спрашивал: Это светское мероприятие?

— Садитесь, и посмотрим, что вы с собой сделали.

Она была тщательной. Промыла и очистила раны, издала те самые звуки хммм, уникальные для медицинской профессии, затем наложила шину на пальцы правой руки.

— Эти пальцы уже были сломаны раньше, но я почти уверена, что сейчас они не сломаны. Однако нам нужен рентген, чтобы быть уверенными, и я думаю, вы не спешите это делать?

Мои руки были перевязаны и обёрнуты лёгкой марлей, она отступила.

— Вы будете жить, но завтра сходите в больницу.

Я чувствовал себя очень расслабленным, не слишком чувствовал боль и мог оценить её запах — запах женщины и что-то ещё, что я не мог точно определить, но мне это нравилось.

Она посмотрела на свои часы — очень тонкий Rolex — и сказала:

— Пожалуй, я выпью тот напиток сейчас, водку с тоником. Завтра я не работаю, могу поспать подольше.

Я хотел лечь с ней. Вините таблетки Стюарта.

Она спросила, сильно ли мне больно, и аддикт во мне сказал: «Ври больше».

Я так и сделал.

Она достала из своей сумки таблетки, разложила их с той дозированной аккуратностью, как это делают врачи, будто боялись дать на одну больше, чем нужно.

— Они очень сильные. Не смешивайте с алкоголем.

Я старался не выхватить их. Я собирал себе хороший маленький запас обороны. Принёс ей выпить, спросил:

— Почему вы приехали? Я имею в виду, это… как бы это сказать… очень необычно.

Она вздохнула, и тут я узнал запах. Масло пачули, которые продавали хиппи. Не знаю почему, но это дало мне надежду. На что… я не знал, это было так давно, что я на что-то надеялся. Я просто принял это без анализа.

Она уставилась в свой стакан. Я знал, что там нет ответов. Иллюзия их — да, но ничего, что дало бы тебе правду.

Она сказала:

— Я из Неаполя. Мы выросли в бедности. Я вышла замуж за ирландского врача, это долгая история, его больше нет, и у нас была одна дочь, Консуэло, самая красивая девочка. Она умерла три года назад.

Она сделала приличный глоток водки и продолжила.

— Я попала в самый эксклюзивный клуб в мире — в семьи жертв. Никто не хочет в него вступать, но мы разделяем боль, которая никогда не уходит, и мы можем узнавать друг друга, даже без слов. Пережить своего ребёнка — это величайшая мука, которую мир может наслать. И когда я увидела вас, увидела выражение ваших глаз, я поняла, что вы тоже вступили.

Мне хотелось сказать: «Хрень собачья, продавайте свою терапию где-нибудь ещё». Даже таблетки не могли унять гнев, который я чувствовал.

Я сказал:

— Я очень ценю вашу помощь, но не делайте никаких предположений насчёт меня и потери.

Это прозвучало так же резко, как и задумывалось.

Она слабо улыбнулась и кивнула.

— Я понимаю гнев.

Мне хотелось трясти её, крикнуть: «Понимаешь? Да хуй ты понимаешь».

Она сказала тихим голосом:

— Это одна из пяти стадий горя.

Я был на ногах:

— Я? Сужу до двух — гнев и выпивка.

Она встала:

— Мне пора. Я хотела бы провести с вами время, мистер Джек Тейлор.

И коснулась пальцем моего лица. Это было больнее, чем плевок отца Коди.

Я запнулся:

— В смысле как свидание?

Она была у двери.