А затем, прежде чем я успел ответить, он сказал:

— Пожалуйста, входите.

Он провёл меня в тёмный коридор, затем тихо закрыл дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Безупречная гостиная, с танцовщицей фламенко на телевизоре — свидетельство более счастливых времён, возможно. Сервант со стеклянной дверцей, в котором хранились трофеи, фотографии и ряд Reader's Digests.

Он жестом предложил мне сесть и сказал:

— Я сейчас позову жену. Хотите кофе, чай или, может быть, что-то покрепче?

Я отказался, хотя и не без труда. Я заметил серебряную рамку для фотографий, центральный предмет на серванте, и подошёл ближе. На ней были три человека: двое молодых людей и девушка. Убитого я узнал, девушка была его сестрой Марией, но третий? Строка Т.С. Элиота крутилась в моей голове… что-то о третьем, идущем рядом с тобой. У него были рыжие волосы, но его сходство с двумя другими было заметным, он должен был быть братом. Я пробормотал:

— Есть ещё один брат?

Как Ридж упустила его? Мне нужно будет проверить его.

Тишина в доме была тревожной. Вернулся отец с женщиной, которая выглядела ещё более побеждённой, чем он. Её тело сжалось в себе.

Она протянула руку и сказала:

— Рада познакомиться.

Господи.

Я пробормотал какую-то банальность о их потере, и она кивнула. Я мельком увидел её глаза и пожалел, что не сделал этого. Если есть ступень за пределом агонии, за пределом мучений, она была там. Мы стояли, неловкое трио, никто не знал, что делать.

Поэтому я попытался:

— Ненавижу вторгаться, но я выясняю обстоятельства… Джона…

И, хоть убей, я не мог подобрать подходящего слова — смерть, гибель, убийство — всё слишком жестоко.

Вместо того чтобы спросить меня, на каком основании я этим занимаюсь, она сказала:

— Мы очень благодарны.

От отчаяния я спросил, можно ли мне увидеть его комнату, и отец провёл меня в маленькую заднюю комнату.

— Мы ничего не трогали.

Комната молодого человека: незастеленная кровать, книжный шкаф с автомобильными журналами, CD-плеер и стойка с музыкой. Я постоял там и задался вопросом, какого чёрта я делаю.

Через пять минут я вернулся к паре и спросил:

— Каким был Джон?

Меня накрыл поток любви и нежности. Он был обычным парнем — играл в футбол, работал в гараже, у него было много друзей.

Открылась входная дверь, и вошла девушка. Я сразу понял, что это их дочь, по фотографии на серванте. Трудно обмануть профессионального следователя.

Мать сказала:

— Мы оставим вас с Марией. Она и Джон были очень близки.

После того как они вышли, она уставилась на меня и спросила:

— Какое тебе до этого дело? Ты знал Джона?

Я сказал, что нет, но поскольку Гарда не добиваются прогресса, я хотел посмотреть, смогу ли я помочь.

Она переварила это, спросила:

— Тебе платят?

— Нет, но…

Она не злилась, просто была в замешательстве.

— Так ты просто хороший парень, который ходит и помогает, исправляет ошибки, так, что ли?

Прежде чем я успел ответить, она сказала:

— Ты полон дерьма.

Я почувствовал себя на более твёрдой почве. Агрессия мне подходит больше всего, без всей этой вежливой ходьбы на цыпочках, поэтому я сказал:

— Я бы подумал, ты будешь рада любой доступной помощи.

Она изучала меня минуту, не слишком довольная тем, что видела, затем сказала:

— Кому, блядь, какое дело, что ты там думаешь? Джон не вернётся. Сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Оставь нас в покое. Можешь? Иди играть в Супермена с кем-то, кому не всё равно.

Затем она проводила меня до двери, её язык тела говорил: Ты ушёл.

Когда она смотрела, как я начинаю уходить, она сказала:

— И ещё, мистер Тейлор, мятные конфеты не работают.

Я знал это, правда?

Вернувшись в квартиру, я поставил Тома Рассела Road to Bayamon. Там есть горько-сладкая песня «William Faulkner In Hollywood». Заставила меня тосковать по лучшей жизни, и мне пришлось остановить её на середине трека. Позвонил Ридж. Она ответила своим обычным враждебным тоном.

— Что? — буркнула она.

— Ты знала Гарда по имени Эоин Хитон?

Пауза, когда она оценивала, почему я могу спрашивать.

— Да, знала. Почему?

В её голосе была капля агрессии.

— Его вышвырнули, да?

Вздох, а затем:

— Да, он страдал твоей болезнью.

Мне не нужно было спрашивать, какой именно, поэтому я попытался:

— Он был хорошим Гарда?

Она выдержала паузу, затем сказала:

— Его вышвырнули. Насколько хорошим он мог быть?

Мне хотелось крикнуть ей, велеть спуститься с грёбаного высокого коня, но вместо этого я спросил — и мне пришлось напрячься, без сомнения, мне было буквально трудно слышать:

— Что он сделал, кроме пьянства? Каковы были основания для увольнения, или ты связана клятвой?