Имеется в виду лекарство, клин клином, и все остальные эвфемизмы, которые скрывают смертельный удар полномасштабного алкоголизма.

Он залез в карман и спросил:

— Не возражаешь, Джек? — и переслал мне маленькую бутылочку Пэдди.

Маленькая бутылочка, содержащая мой собственный смертный приговор, выглядела такой невинной. Я отвинтил крышку, взглянул на владельца, который был занят, а затем вылил выпивку в его чашку. Пэдди — один из самых крепких виски, и запах был ошеломляющим. Я поднёс чашку к его губам, и он сумел проглотить половину, затем исполнил танец мертвеца: поперхнулся, сглотнул, прополоскал, поморщился. Наконец ему удалось произнести:

— Я думаю… думаю, это останется внутри.

Так и было, едва-едва.

А затем — перемена, в течение нескольких минут.

Как демоническое чудо, всякая тьма — оно исходило не из какого-то светлого места. Глаза перестали слезиться, по лицу разлился розовый цвет, руки прекратили свою пляску. Он изменился физически, его осанка стала прямой, и в его губах появилась нота вызова. Но я знал — Боже, знал ли я когда-либо, — как недолго это продлится.

Я услышал, как он спросил — нет, потребовал:

— Ты оглох, что ли?

Точно.

Я спросил:

— Что?

Он вздохнул:

— Я говорил с тобой дважды, и ты не ответил.

Если я поворачивался правым ухом к нему, я слышал лучше, поэтому я так и сделал и сказал:

— Повтори мне ещё раз.

С преувеличенной медлительностью он произнёс:

— Дело, которое ты мне поручил? В Ньюкасле украли ещё двух собак.

Сарказм капал с его губ.

Он хотел подколоть меня, и выбрал подходящее время.

Я рявкнул:

— И что ты с этим делаешь? Господи, ты же был Гарда, не можешь найти вора собак?

Он отшатнулся от удара. У Пэдди ограниченная сила.

Он заикался:

— Это… это… требует времени, чтобы собраться.

Я не унимался:

— Если тебе это не по силам, я могу найти кого-то другого, кто не воняет старым бухлом.

Я ранил его, и мне не было ни капли жаль.

Он попытался:

— Я занят этим, Джек. Честно Богу, я справлюсь, я тебя не подведу.

Я бросил несколько купюр на стол, и когда он посмотрел на них, я сказал:

— Это за кофе.

В его глазах был взгляд сломленного ребёнка, и он спросил:

— Не мог бы ты дать мне немного денег вперёд?

Не колеблясь ни секунды, я ответил:

— Чтобы ты мог их пропить? Принеси мне результаты, и тогда посмотрим.

Когда я повернулся уходить, он сказал:

— Ты жёсткий ублюдок.

Я улыбнулся:

— Это я в хороший день, приятель.

А затем — тишина… Из ниоткуда меня окутала эта жуткая тишина, будто всё остановилось. Сначала я подумал, что это может быть результатом моего ушного осмотра, какой-то запоздалой реакции, афтершока, если хотите. Но нет, это было абсолютное безмолвие, как описывают выжившие, когда пытаются выразить мгновения перед катастрофой. Я буквально ничего не слышал. Я шёл, но не слышал своих шагов на тротуаре. Я был встревожен, но ещё не в панике. И затем…

Затем зазвонил мой телефон.

Я достал телефон из кармана, понял, что моё сердце колотится, нажал маленькую зелёную кнопку.

— Мистер Тейлор?

— Да?

— Это больница. Вам лучше приехать.

— Что, это Коди? С ним всё в порядке?

— Пожалуйста, приезжайте как можно скорее, мистер Тейлор.

Повесили трубку.

Я не очень во что-то верю, но попытался:

— О Боже, пусть с ним всё будет в порядке. Я буду лучше.

Что бы ни означало «лучше», понятия не имел.

11

…И гореть в аду.

Мария Уиллис просто не могла пережить смерть брата. То, что его распяли, только усиливало ужас в её голове. Джон был нежной душой. В мире хаоса, жестокости и чистого безразличия он был почти ребёнком. Её всегда тянуло заботиться о нём. Она не могла не задаваться вопросом, думал ли он о ней, когда вбивали гвозди в его ладони.

Единственным утешением было выезжать в Солтхилл, сидеть и смотреть на океан. Это успокаивало её, она не знала почему, это просто облегчало агонию, которую она носила в сердце.

В четверг вечером она снова сидела, припарковавшись ниже старого бального зала. Её родители танцевали там под show-бэнды. До трагедий её отец произносил названия групп, как молитву, имена слетали с его губ с явным восторгом: Clipper Carlton, Regal, Miami, Брендан Боуэр с его знаменитым танцем, Hucklebuck. Однажды они с матерью продемонстрировали эту конкретную странность. Она заключалась в том, чтобы скользить обеими ногами и двигаться, будто у тебя борзая на заднице. Они все попадали со смеху, и мать сказала с глубокой теплотой:

— Вы можете смеяться, но этот танец был помешательством всей страны.

Мария отдала бы душу, чтобы снова оказаться на кухне, смотреть на родителей, с которых градом лил пот, восторг на лицах, а братья улыбаются, несмотря на их усилия выглядеть непоколебимыми.