– Когда-нибудь он тебя прикончит. Неужели ты не понимаешь? Когда до тебя наконец дойдет, что ты тупо сдохнешь в этом доме? Сдохнешь, если не избавишься от него. Нутром чую… – Голос сорвался, и я с трудом подавил рвущиеся наружу рыдания. – Почему ты так себя не любишь? Почему не любишь меня?

– Это неправда, – всхлипнула мама и накрыла худенькой ладонью мои сбитые костяшки. – Я очень люблю своих детей.

«Люблю своих детей». Никаких «люблю тебя, Джоуи».

Классика.

Может, она и думала, что любит всех своих детей, но меня она никогда не любила. Или не могла любить.

Даррен – первенец, любимчик. Олли – очаровательный малыш. Тайг – пройдоха и шалун. Шаннон – единственная дочурка.

А я так, паршивая овца.

Ни то ни се.

Сморгнув набежавшие слезы, я поморщился от ее прикосновения. Неужели она искренне надеялась утешить меня такой ерундой?

– Почему?

– Что «почему»?

«Почему ты меня не любишь?» – вертелся на языке невысказанный вопрос.

Не рискнув затронуть наболевшую тему, я кивнул на обручальное кольцо на ее безымянном пальце:

– Почему ты до сих пор носишь эту дрянь?

Мама отдернула руку и, спрятав ее на груди, прошептала:

– Это мой долг.

– А его долг – не избивать тебя до полусмерти! – рявкнул я, не в силах сдерживать закипающий гнев. – Или он забыл поклясться в этом перед алтарем?

– Перестань, Джоуи.

– Что перестать? Говорить тебе правду?

– Я сейчас не в состоянии ругаться.

– А я больше не в состоянии расхлебывать твое дерьмо, – прошипел я. – Из-за тебя мы существуем в бесконечном аду. Это твой выбор, и всякий раз он оказывается в пользу этого животного. Даррен правильно сделал, что свалил.

Отпрянув, как от пощечины, мать медленно встала из-за стола, покачнулась и едва не рухнула на пол.

Я машинально вскочил и бросился к ней.

– Осторожнее, – бормотал я, бережно обнимая ее за талию. – Сейчас провожу тебя наверх.

– Нет! – Она шарахнулась от меня как от прокаженного и прерывисто задышала. – Не прикасайся ко мне.

Я остолбенел и послушно отстранился, гадая, где напортачил.

– Мам, это я, Джоуи, – самым ласковым, на какой только был способен, тоном увещевал я. – Никто тебя не обидит, не бойся.

– Я прекрасно знаю, кто ты, – процедила мама, дрожа.

– В смысле? – Я растерянно провел рукой по волосам, чувствуя, как меня начинает трясти от негодования пополам с отчаянием. – Послушай, я, конечно, не великий дипломат, в отличие от Даррена. Понимаю, он единственный, кому ты изливала душу. Прости, что пришлось вмазать отцу прямо на твоих глазах, просто у меня свои методы…

– Не смей! – перебила мать, обливаясь слезами. – Не смей говорить о Даррене. Ты ему даже в подметки не годишься.

– Потому что не свалил отсюда куда подальше? – прошипел я. Чувство беспомощности притупилось, уступив место негодованию. – Может, ты не в курсе, но твой драгоценный Даррен слинял. Святоша не выдержал и сделал ноги. Кинул нас. Но я еще здесь, черт возьми! Прямо перед тобой.

– Кто бы сомневался! – выкрикнула она. – Только и слышно, как ты орешь, командуешь, наводишь свои порядки. Вылитый… – Мама осеклась и замотала головой. – Проехали.

– Вылитый кто? – напирал я, глядя, как она медленно бредет к двери. – Ну, не томи.

– Не важно.

– Очень даже важно. Давай, мам, если начала, договаривай. Вылитый кто? – Меня всего колотило, слова застревали в горле. – Вылитый он? По-твоему, я весь в него?

Умоляю, скажи «нет».

Умоляю, скажи «нет».

– Да. – Мама болезненно поморщилась. – Ты копия отца. – Она содрогнулась, зажмурилась, по щеке скатилась слеза. – Понимаю, это не твоя вина, но ты вылитый он. И с каждым днем становишься похож на него все больше.

– В каком смысле? – прохрипел я, едва владея собой. – Внешне? Ну извини, внешность не выбирают, но в остальном я ни капли на него не похож.

– Еще как похож. Причем во всем, – отрезала мама, выходя из кухни.

Ее слова били наотмашь, сильнее и беспощаднее кулаков отца.

Его издевательства меркли на фоне вердикта матери.

В тот самый миг я осознал, что лечу в пропасть. Окончательно и бесповоротно.

Та искра, которую я старательно берег последние пару лет, погасла.

В сердце возникла зияющая пустота. Все эмоции выветрились.

Дрожащей рукой я нащупал в кармане спортивных штанов сотовый.

Набрал знакомый номер, который зарекся набирать, нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху.

Мне ответили после третьего гудка.

– Надо же, кого я слышу! Привет, мелкий.

– Мелкого в зеркале увидишь, – огрызнулся я, тяжело дыша. – Можешь достать кое-что?

В трубке раздался смешок.

– Не ты ли говорил, что завязал? А, мелкий?

Зажмурившись, я потер ладони и выдохнул:

– Планы изменились.

– Кейсмент-авеню. Встретимся на поляне через полчаса.

От облегчения у меня подкосились ноги.

– Буду.

– И еще, мелкий… – добавил Шейн предостерегающим тоном. – Халява кончилась.