Что они знали.

Что происходило.

— Не смей угрожать мне, Кива.

Почему у меня по коже пробежали мурашки.

Почему хотелось оторвать себе уши, чтобы не слышать его голос. — О боже — продолжала кричать Кива — я привела извращенца к этим детям. Я привела тебя к своей сестре.

— Что она тебе сказала — требовал он — что эта маленькая сука наговорила? Ты же знаешь, что она лжёт, Кива. Нельзя верить ни слову этой сумасшедшей.

— Что значит что она мне сказала.

— Ничего, забудь, что я сказал.

— Что ты имел в виду, Марк — настаивала Кива — что ты сделал моей сестре.

— Можешь перестать орать хоть на секунду — рявкнул он — я пытаюсь подумать.

— Нет, нет, нет, нет — её крик разорвал воздух — скажи, что ты не сделал этого. Не с Лиззи.

— Кива, перестань кричать и дай мне объяснить.

Я пыталась им сказать.

Пыталась заставить их понять.

О монстре из моих кошмаров, о страшной женщине, что смотрела на меня из тени, и о мёртвых глазах моей сестры.

Мои мысли были в смятении, и я изо всех сил старалась объяснить, но всё выходило как путаная смесь отчаянных мольб и бешеных обвинений, которые никто всерьёз не воспринимал.

Я ВЕРЮ ТВОЕЙ ДОЧЕРИ

Хьюи

3 мая 2000 года

— У тебя хватает наглости, чтобы приехать сюда, Хьюи, — это были первые слова Майкла Янга, когда он открыл входную дверь и увидел меня на его пороге в среду утром.

Я не мог винить этого человека за его враждебность. Не после того, что я видел на похоронах его старшей дочери два дня назад. Сводного брата моего старейшего друга обвиняли в изнасиловании сестры моей девушки. Мои родители приняли сторону матери этого старого друга, что для Майкла означало, что я теперь на стороне врага. Но меня нельзя было считать виновным за поступки других.

Когда все пошло наперекосяк у могилы и Лиз и меня разлучили, уводя в разные стороны, у меня не было выбора — мне пришлось уйти с семьёй. И я не получил возможности высказаться на похоронах — хотя потом я это наверстал.

Когда мы вернулись на нашу улицу и меня отправили в комнату Гибси, чтобы взрослые могли поговорить наедине, я потерял контроль и спустился вниз в ярости.

Помимо того, что я взорвался, услышав, как Сайв говорит плохо о моей девушке, я бросился на Марка, когда тот вернулся из полицейского участка с отцом.

Мой кратковременный срыв стоил мне сломанного носа — от Марка — и пожизненного запрета появляться в доме №9 — от его отца. Но оно того стоило, и я бы с радостью получил ещё десяток переломов, если бы это дало мне шанс ещё раз ударить этого ублюдка.

Лучше всего было то, что папа вышел из себя, увидев состояние моего лица, и избил Марка как следует за то, что тот поднял руку на «своего ребёнка». Мне не очень понравилось, что меня назвали ребёнком, но я не мог не признать, что папа меня защитил. В итоге папе тоже запретили появляться в доме №9 вместе со мной.

Всё на нашей улице пошло к чёрту, и я понимал, что рискую, приезжая сюда на велосипеде, но как я мог иначе?

Я отказался бросать её.

Неважно что.

— Почему бы тебе не вернуться в Авока Грейстоунс? — продолжал бурчать Майк, выглядя ещё более разбитым, чем на похоронах дочери. — Хмм? Возвращайся к Алленам и защищай их сына-изверга, как сделали твои родители.

— Я не такой, как мои родители, — спокойно ответил я, собирая волю в кулак. — И я не этот изверг.

Мои слова, похоже, ошарашили отца Лиззи и заставили его задуматься.

— Что ты хочешь сказать, Хью? — спросил он.

— Я верю своей девушке, — ответил я, хватаясь за этот временный пробел в его уверенности. — Я верю вашей дочери, Майк, — сказал я, расправив плечи, чтобы выглядеть взрослее. — И я пришёл сюда, чтобы сказать ей именно это.

Майк выдохнул, и я видел, как напряжение постепенно покидает его жёсткие плечи.

— Ну что ж, — отступил он в сторону и открыл дверь. — Заходи, сынок.

***

Первое, что встретило меня, когда я поднялся по лестнице, были пронзительные рыдания за закрытой дверью комнаты Кивы.

Сразу же я узнал этот пугающе неестественный звук — это был плач скорбящей матери. Только однажды я слышал такой причитательный звук — когда умирала Бетани, дочь Сайв Аллен. Этот мучительный плач матери, потерявшей ребёнка, был жутко узнаваемым, и я надеялся никогда не пережить его ещё раз.

Сдерживая дрожь, я направился в комнату Лиззи, стараясь не слушать рыдания её матери.

Когда я зашёл, я не стал стучать — знал, что нет смысла. Моя девушка лежала на кровати, безжизненная, обдозированная неизвестными препаратами, которые врачи прописали, чтобы унять боль.

Я подошёл к ней, снял обувь и лёг рядом, под одеяло.