Последнее, что я помню, – это огонь. Жар. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто сам воздух горел. И этот животный страх умереть в одном помещении с чертовым Беном Паттерсоном.

Но потом появился Риз, и тряс меня за плечо, пока я не очнулся. Он перерезал веревки и буквально потащил меня прочь от горящего ринга – к участку пола, не залитому бензином.

Затем он вернулся за Беном.

Надеюсь, с Ризом все в порядке.

И Брайар...

По щеке скатывается слеза. Почему ее здесь нет? Она бы без разговоров вышвырнула ту девушку. Если бы с ней всё было в порядке, она бы сейчас держала меня за руку – и я почувствовал бы облегчение.

Но сейчас я далек от него. Грудь сдавливает, дышать становится всё труднее. Словно на меня обрушилась гора, давление усиливается. Вдалеке слышится прерывистый сигнал монитора, и слух пропадает.

Потом исчезает и все остальное.

— ...это реакция иммунной системы. Воспаление действительно сильное, но это ожидаемо. Интубационная трубка поддерживает проходимость дыхательных путей…

Моя грудь ритмично поднимается и опускается – процесс вдоха и выдоха больше не принадлежит мне. Чувство беспомощности и тревоги сковывает меня, вызывая новую волну паники.

Что-то прохладное растекается по вене, и тьма в сознании вновь поднимается, увлекая меня в свои глубины.

— Кассиус.

Я протягиваю руку вслепую.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

Сознание затуманено. Я открываю глаза и смотрю в потолок, несколько раз моргаю, пока зрение не проясняется. Голова уже не болит так, как раньше. Все ощущения будто приглушены, но это чувство мне знакомо.

Так я чувствовал себя под обезболивающими после операции на колене...

По спине пробегает холод. В этот раз же обошлось без нее, да? Я смотрю вниз. Свет за моей головой отбрасывает странные тени на простыни, но мое тело кажется целым. На ногах нет никаких дополнительных повязок или бандажей, только одеяло.

Я шевелю пальцами ног, просто чтобы убедиться, что могу.

Кто-то вздыхает – и мой взгляд скользит к затемнённому окну, затем опускается ниже, к больничному дивану.

Брайар спит, подложив руку под голову, с одеялом, небрежно наброшенным на ноги.

Мое сердце сжимается.

Она в порядке.

В противном случае она не лежала бы на убогом больничном диване.

Я молча смотрю на нее. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди торчат в разные стороны. Она одета в одну из моих толстовок, черный материал почти полностью скрывает ее фигуру. Горло пересыхает, когда я замечаю маленький пластырь-бабочку у нее над правой бровью.

Где она успела пораниться?

— Брай… — Голос срывается. Я откашливаюсь и пробую снова. — Котенок.

Ее глаза открываются, и она медленно садится.

На ее лице появляется ослепительная улыбка, какую я не видел целую вечность. Эту улыбку можно разлить по бутылкам и пить в самые темные дни, зная, что она всё исправит.

— Ты проснулся. — Брайар пододвигается к краю дивана, впиваюсь ногтями в бедра. — Как ты себя чувствуешь?

Я не отвечаю – по крайней мере, словами. Просто протягиваю к ней руку.

Она колеблется, но затем встает и пересекает комнату. Когда ее ладонь касается моей, узел в груди развязывается. Я медленно выдыхаю.

— Теперь лучше, — наконец говорю я.

— Я так волновалась.

— Я в порядке. — Наверное. Я сам пока не знаю точно. — Иди сюда.

Когда я сдвигаюсь в сторону, становится понятно, насколько сильно болит всё тело, но я стараюсь не показывать виду. Я освобождаю для Брайар место и приподнимаю одеяло, а она просто долго смотрит на меня.

— Котенок, залезай в кровать.

Она едва заметно улыбается и качает головой, но скидывает кроссовки и забирается под одеяло. Затем поправляет его, накрывая нас обоих. Ложится рядом, прижимаясь ближе, и делит со мной подушку, глядя на меня.

— Мне еще никогда не было так страшно, — тихо шепчет она.

Я с трудом сглатываю:

— Мне тоже.

— Я так рада, что ты жив.

Я хрипло усмехаюсь:

— Взаимно.

Я снова чуть сдвигаюсь, чтобы обнять ее. Она прижимается еще ближе, щекой к моей груди. Я рассеянно глажу ее руку, бок – всё, до чего могу дотянуться. Тепло её тела помогает мне не потерять связь с реальностью.

Мы в безопасности.

Медсёстры стараются не разбудить Брайар, когда приходят проверить мои показатели на рассвете. Одна из них шепчет, что Брайар сходила с ума от переживаний и только сейчас по-настоящему уснула. Судя по темным кругам под глазами моей девочки, я в это верю.

Я же, напротив, почти не спал. Я наслаждался ее теплом рядом, но стоило закрыть глаза – и пламя снова лизало мою кожу.

— Сколько я был без сознания? — тихо спрашиваю.

— Два дня под седацией, потом еще четыре в медикаментозном сне.

Шесть дней. Промелькнули в одно мгновение.

— Риз Андерсон еще здесь?

Медсестра медленно качает головой. Нет.