- Вот вам крест, правду говорю! Так драло меня по спине, так драло, быдто разорвать хотело. Насилу вырвалась, крестик помог, - перекрестившись, Акулька всхлипнула.

Ветхая шаль, в которую она куталась, и точно оказалась изодранной со спины.

- В прошлом годе, на Святки у Саврасовых дочь гадала, - вдруг вспомнила кухарка. - Люди сказывали, стала что статУя, вот чисто изо льда!

Филипповна шикнула на неё, да поздно – барышни наперебой запросили:

- Расскажи, Устинья, расскажи!

Даже Марьяша и Наум притихли, предвкушая сказку. Только Софа продолжала сидеть возле печки, и, казалось, ничего не слышала.

- Ну, рассказывай теперь, раз начала, - поджала губы Филипповна.

- Господам не понравятся ваши побасЁнки! Вы испугаете детей! – возмутилась бонна.

- Господам не пондравится, что кто-то пристрастился к смородиновке из ихних запасов! Градус там сильно большой!

АА вспыхнула, поднялась из-за стола, но барышни обступили её, обняли, зашептали:

- Матушка с батюшкой ничего не узнают. Мы им ничего не расскажем, правда же? Дорогая, давайте послушаем! Ну, пожалуйста!

И бонна сдалась, плюхнулась обратно на стул, принялась обмахивать платочком раскрасневшееся лицо.

- Старшая дочь Саврасовых странная завсегда была, – завела кухарка певуче. – Ихняя прислуга сказывала, что ни подруг, ни кавалертов у неё не водилось. А о прошлом годе, на праздники, надумала она гадать в бане на зеркалах. Да одна туда отправилась, никому ничего не сказала. Нашли её поутру – помертвевшая стояла посередь бани как статУя, что господа понаставили в саду. От зеркал одни осколки остались. Дворовые мужики, пока в дом её несли, еле сдюжили – такА тяжёлая стала! После отогрели барышню, водой освящённой обмыли – ожила вроде. Но совсем скажЁнная сделалась. Всё ищет кого-то, бродит по дому, как неприкаянная. И молчит! Ни слова больше от неё не слыхали. Девки божились, что вот пройдёт она мимо зеркала, а отражение замрёт и смотрит оттудова так жалобно, быдто просит о чём-то. Такие вот страсти!

- У нас в детской игоша живёт, - подала от печи голос Софа. – Он круглый и махонький, чуть побольше клубка. Лохматый, лица нет, только глаза видно – злые, красные, огоньками горят. И катается. Он меня покусал, помнишь нянюшка?

- Дворовый Журка тебя покусал, детонька. - Филипповна жалостливо смотрит на младшую барышню.

Вот ведь крест господам. Лицом уродилась – ангел пречистый: белокожая, ясноглазая, с длинными золотистыми волосами. А умом блажная, странная. И в кого только такая?

Восьмилетняя Софа всё понимает, вздыхает. Она привыкла, что никто не принимает на веру её слова. Привыкла и больше не рассказывает о том, что видит вокруг.

Но вот опять не удержалась, вспомнила про игошу.

После недавнего случая со страшным сном Софа даже поклялась себе, что никому более не станет рассказывать о своих видениях. Даже ладонь порезала для зарока.

А приснилась ей тогда Нюшка – дворовая девчонка, утонувшая минувшим летом на Купалу.

Нянька говорила, что она венок хотела поймать, сунулась в реку за одним – а там глубина. Разом ушла под воду, и всё. Мужики потом баграми дно проверяли – не нашли. А дворовые шептались - водяной забрал.

И вот осенью, ровнехонько на Успение, приснилась та Нюшка Софе. Стоит чуть поодаль, на дворе за амбаром и манит Софу к себе. Будто сказать что-то силится, а изо рта вместо слов - пузыри да комья тины с улитками. По лицу нити зеленые - ряска, а вместо глаз – дыры! Так ничего и не сказала, только Софа откуда-то поняла, что нужны Нюшке её, Софы, глаза! Свои-то рыбы да раки выели. И обещает Нюшка за этот дар играть с Софой, как раньше. И машет Софе рукой – мол иди сюда, поближе, иди…

Сильно напугалась Софа, плакала, няньке свой сон рассказала. Филипповна её святой водой умыла. Зажжённой свечкой церковной перед лицом поводила. Да толку…

Стала Нюшка каждую ночь в снах приходить. И исчезла только после того, как Софе под подушку полынный пучочек положить догадались, от утопленниц да водяных оберег.

Теперь же у Софы есть новый секрет - про сороку, что повадилась каждую ночь в окно стучать. Подлетит и клювом – тук да тук, мол, отвори, впусти.

На дворе морозно, окошко детской всё узорами изукрашено. Софа разглядывает причудливую вязь, дышит осторожно, рисует пальцем кружочки. А сорока снаружи смотрит на неё да клювом постукивает, просится в дом.

После уже Софа сороку эту в людской видела. Мелькнула та тенью да под лавку залетела. И заворошилась там, зашуршала чем-то. И ведь не заметил никто, только она. Софа посмотрела потом, посветила себе свечкой – ничего, одна паутина да пыль. Лишь на полу черточки птичьих следов.

А в скорости начала жаловаться кухарка на помощницу свою - что вялая стала, полусонная и работает плохо. А ест в три горла, не напасешься еды.