Мне подумалось - а что, если эта ночь и вправду особенная? И леший решил подшутить над нами? И не птицы то, а он разными голосами сманивает нас в лес. Подсылает сов подсмотреть, что делаем мы сейчас. Не испугались ли? Не собираемся ли сбежать? Странные эти мысли связаны были с нереальной, необычной, не похожей ни на что ночью.

Как там говорил Прохор? Особенная, опасная! Просил одуматься, не ходить на реку. Очень сокрушался, когда узнал, что у нас нет крестиков, совал какие-то железки - мол пригодятся, возьмите, мне спокойнее будет.

Прохор - бывший кузнец, из местных.

Неработающая давно кузница да двор его до сих пор завалены разным железным хламом.

На наши постоянные вопросы – зачем он копит всякое барахло - по привычке сердился:

- Что для вас барахло, то для мастера ценность! Может я приспособлю его под что-нибудь… Поглядим, для чего оно пригодится.

Всё это, конечно, одни разговоры. Очень стар Прохор и давно оставил кузнечное дело. Дощатый сарайчик бывшей кузни покосился, обветшал, жестяные листы, обшитые по углам, заржавели и больше не держат стен.

В гости к Прохору в этот раз выбрались мы с Михаилом в начале лета. Когда в плотном рабочем графике возникла небольшая пауза, я сразу засобирался в любимые места – порыбачить, повидать деда, отдохнуть от шумного города.

Прохор нам поначалу обрадовался. Только повел себя немного странно – как только узнал, что порыбачить хотим, сразу отговаривать принялся.

- Да что с тобой, дед? – удивлялись мы. – Ты ж сам любитель с удочкой посидеть, думали, что компанию нам составишь.

- Не время сейчас, - бормотал с оглядкой Прохор. – Вам бы раньше чуток или позже, дней через пяток, приехать.

- Уж извини, как выдалась возможность, так сразу к тебе. При работе мы, люди подневольные.

Когда мы начали сборы в ночное на реку, Прохор опять занудил:

- Не надо бы вам сейчас туда! Не будет нынче улова.

- Не темни, дед. Случилось что-то у вас в деревне?

Прохор перекрестился испуганно:

- Тьфу-тьфу. Спокойно всё. Обычаи блюдём!

- Ну раз блюдёте, то нечего и беспокоиться, - отшучивались мы.

Но Прохор ходил вокруг, мялся – видно было, что хочет сказать что-то, да не решается, мнётся.

Наконец, он не сдержался:

- Нельзя сейчас ни в лес, ни к реке. Особливо в ночное!

- Отчего же нельзя?

- Святки зелёные идут! Русалья неделя. Эти повсюду шастают, в самую силу теперь вошли – нет на них управы! Мы, местные, к этому привычные, вот по домам и бережёмся.

И вправду, в обычно шумной и гомонящей деревеньке было в этот раз странно тихо и спокойно. Раньше по вечерам собирались у дворов старухи, за разговорами засиживались допоздна. Ребятня носилась в салки да казаков, гоняла на великах. И бывало толпой отправлялась с удочками рыбачить – больше для того, чтобы помешать взрослым, чем наловить на уху.

- То-то, – от Прохора не укрылось моё замешательство. – Смекнул, наконец? Нельзя сейчас их тревожить, дюже опасно!..

За воспоминаниями не заметил я, когда всё смолкло.

Лишь усилился ветер. Зашумел, разыгрался с деревьями. И те задвигались всё быстрее, будто заспешили за ним.

Поборов дрёму, я встряхнулся и осмотрелся.

То, что открылось мне - окончательно отогнало мой сон!

Когда мы расположились стоянкой, деревья находились вдалеке, у самой кромки леса. Теперь же они подошли вплотную, окружили, застыв в самых невероятных позах.

Огромные, они клонились к нам отовсюду, простирали ветви, то ли умоляя о чём-то, то ли готовясь схватить…

Не помня себя, шарахнулся я в сторону и угодил в круг пепла от прогоревшего костра. Наверное, я бы попытался бежать. Вот только последующее остановило меня, удержало на месте. Тянущиеся ко мне деревья взволновались! Слепо зашарили ветвями по сторонам. Царапали, хватали воздух и не могли, не умели до меня добраться.

Круг оградил меня от них! Я смотрел, как тщетны, как напрасны их движения. Как с каждым разом всё неистовее, всё безудержнее становится их ярость.

В стороне вскрикнул Михаил! Кинулся к воде, призывая на помощь рыбака, поплыл в сторону застывшей в середине реки лодки.

Там поджидали его другие силы и теперь поднялись из воды, окружили…

Сейчас, вспоминая пережитое, я не могу хорошо описать их. А тогда, охваченный ужасом и вовсе видел в реке лишь фигуры, отдалённо напоминающие человеческие.

Водяные всплыли до пояса. Их головы покрывали мокрые длинные нити, спускались на плечи, на грудь. То были водоросли или другие водяные растения... Были ли они одеты в привычном смысле этого слова? Не знаю. Безносые и безглазые, они растягивали лягушачьи рты, словно радовались предстоящей добыче. Блики лунного света падали на лица водяных, искажая и без того безобразные черты.

- Помогии-и-и! - донёсся до меня отчаянный призыв Михаила.

Но я ничего не мог поделать – вокруг ждали сторожа-деревья и страшно было выступить из круга, пересечь черту.