Воспользовавшись своим статусом и репутацией чопорной особы, я произнесла:

— Ты еще не пожелал своей госпоже приятной ночи.

Он изогнул бровь, а затем раскинул руки в насмешливом жесте:

— Приятной ночи.

Мои губы изогнулись, когда он снова отвернулся.

— Подожди минуту.

На этот раз Поэт обернулся медленнее, а на его лице отразились одновременно интрига и нетерпение.

Я тщательно выбрала момент, когда все были заняты каре ягненка и оживленной беседой. И хотя в этом обмене репликами не было ничего предосудительного, я почувствовала исключение — вспышку чьего-то внимания, направленного на нас.

Внешне я не флиртовала, как это делали другие, поэтому лучшим выходом было доиграть сцену так, словно мне не за что извиняться.

— Подчиненные также кланяются своим монархам перед уходом, — заявила я с видом безмятежного снобизма.

Эти порочные губы дрогнули; с преувеличенным изяществом Поэт выполнил просьбу и снова повернулся к выходу.

— Кроме того, — мой голос заставил его обутые в сапоги ноги замереть, а пальцы крепче сжать ручку кружки, — мне бы хотелось, чтобы подчиненные соблюдали стандартный протокол и обращались ко мне как к принцессе. «Ваше Высочество», как это принято. Я не требую ничего невозможного, ожидая, что ко мне будут обращаться именно так.

С грацией крадущегося льва Поэт развернулся ко мне. Одинокий, тонкий ромб пересекал его левый глаз, и этот рисунок исказился, когда его черты лица сменились с покладистых на угрожающие.

Он подошел к возвышению, его размеренные шаги притянули несколько пар глаз, и навис надо мной, отбрасывая тень, которая столкнулась с моей на столе. — Приятной ночи, Ваше Высочество, — произнес он, одновременно отвешивая еще один поклон.

До конца вечера мы вращались в разных кругах и почти не бросали друг на друга взглядов. Так продолжалось до полуночи, когда пробил замковый колокол, а свечи в канделябрах оплавились до самых оснований. Я поднялась со стула и поднесла кубок к губам, собираясь сделать последний глоток перед тем, как удалиться.

Именно тогда я почувствовала его приближение: придворный шут направлялся ко мне сквозь переполненный зал.

Когда он проходил у меня за спиной, его шелковый голос коснулся моего уха: — Оставь дверь в свои покои открытой сегодня ночью.

Его палец задел край моей короны, прежде чем он исчез в зале, словно дым. Кубок дрогнул в моих пальцах, готовый с грохотом упасть на пол, но в последнее мгновение я крепче сжала ножку.

Несколько часов спустя я закрыла дверь в свои покои, резко развернулась и прижалась лбом к дереву. В высокой пасти камина потрескивало пламя, согревая жаром спину. Горничная всегда подготавливала мои комнаты, поэтому пространство заливал бархатцевый свет дюжины свечей, однако эти маленькие удобства ничуть не снимали напряжения и не разжимали моих пальцев, судорожно вцепившихся в дверную ручку.

Я не должна впускать его; я не могла.

Мое сегодняшнее поведение было неосмотрительным. Будь я благоразумнее, я бы больше не позволяла себе такой развязности.

Это не было игрой, а двор не был нашей игровой площадкой.

Желать его было изменой, а прикасаться к нему — катастрофой.

Рано или поздно последствия нас настигнут.

Мое тело бессильно осело на дверь. Отчаянный поток воздуха вырвался из моих губ и тут же замер от шороха движения, раздавшегося в комнате.

Из-за спины сквозь темноту проскользнул мужской тембр:

— Иди сюда.

26

Бриар

Я резко обернулась. По ту сторону прихожей придворный шут поднялся со стула в углу моей спальни; его фигура была частично скрыта светом камина и свечей. Черный ромб рассекал его левый глаз, а сам он был все в том же темном костюме: распахнутый камзол с отделкой и кожаные штаны, обтягивающие бедра.

Мое сердце сделало самое худшее — забилось в груди, словно птица в клетке. Шут находился в моей комнате и выглядел так, будто это было его законное место.

Все выходило из-под контроля. Я подталкивала его, и он отвечал тем же, но так больше продолжаться не могло. Неминуемо мы бы влипли в смертельные неприятности.

Я отпустила ручку, но прижалась спиной к двери.

— Что мы делаем? — спросила я беспомощно. — Что между нами происходит? Мы что, дураки?

Поэт остановился у беспокойного пламени, и в его зрачках отразилась единственная вспышка огня.

— Да. — И спустя секунду он выдавил из себя слова: — Но имеет ли это значение?

В данный момент это значило очень мало. И все же я не могла в этом признаться. Не то чтобы с этим мужчиной в этом была необходимость, когда все всегда ощущалось таким же откровенным и открытым, как рана.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед.

— Ты разрушаешь все мои предположения.

— Да, — снова согласился он, крадучись направляясь ко мне. — А ты рушишь все мои планы.

— Ломаешь стены.

— Сжигаю их дотла.