Пока не чувствую, как его пальцы сильнее сжимаются на моем подколье. Моя нога всё еще поднята. Я не знаю, что со мной не так. Может, это вино. Может, сверкающее головокружение этой ночи. А может, всё-таки мыло? Но я выгибаюсь спиной к стене, самую малость прижимаясь к нему.

Он тоже подается вперед, запирая меня в ловушку. Прижимаясь ко мне всем телом, прямо между моих ног. И именно тогда я это чувствую.

Он возбужден.

Мой взгляд снова встречается с его глазами. Он пригвождает меня своим взором, словно бросая вызов, просто посмей я хоть что-то сказать. Я молчу. Всё, что я делаю — это медленно трусь о его внушительную длину; кровь шумит в ушах от этого трения, от его размеров, и мы оба делаем один рваный вдох на двоих…

В комнате раздаются шаги, и двери снова закрываются.

Рейкер отстраняется от меня так быстро, что мне приходится схватиться за стену, чтобы не сползти по ней на пол.

Я замираю на полуслове, так и не успев сорваться на оскорбление, и осторожно отлепляю руки от липкой стены. Они покрыты багрянцем.

— Кто станет красить стены прямо перед балом? — спрашиваю я, хмуро глядя на темно-красные пятна по всему платью и коже. Тот же красный цвет покрывает остальные стены и ладонь Рейкера, которой он не давал нашим губам соприкоснуться.

— Это не краска, — произносит Рейкер, не отрывая взгляда от своей ладони.

Наши глаза встречаются в то же мгновение.

— Хм, — говорит Рейкер. В его голосе звучит почти восхищение.

— Что?

— Вандер Эврен — губитель крови.

Щелчок двери заставляет нас обоих обернуться.

В дверях стоит Вандер, держа в руке голову одного из своих стражников — того самого, которого так бесцеремонно прикончил Рейкер.

— И что же ты знаешь о губителях крови, человек?

ГЛАВА 37

ГЛАВА 37

Я не дышу. Рейкер же не выглядит ни капли встревоженным. Он пожимает плечами.

— Я знаю, что вы — жалкие существа, существующие лишь за счет крови. Вы пьете её. Вы красите ею стены. Наверное, вы и трахаетесь в ней. Вам нужно постоянно находиться рядом с ней, иначе вы сойдете с ума от голода.

Мои глаза расширяются, я смотрю на Рейкера так, будто он только что лишился рассудка. Мы — люди. И стоим перед бессмертным губителем крови. Это слово я слышала только в легендах.

Ухмылка Вандера — смесь веселья и яда.

А Рейкер, черт возьми, продолжает:

— Смертная кровь предпочтительнее бессмертной, не так ли? Не испорчена магией?

Я сглатываю, и взгляд Вандера тут же устремляется к моему горлу. Но он не шевелит ни единым мускулом.

— Как я уже говорил, — произносит он, обращаясь ко мне, — если бы я хотел убить тебя, ты была бы уже мертва.

Вены на его руках проступают сильнее обычного. Его лицо сурово; он выглядит так, будто ему почти физически больно. Словно он использует каждую крупицу своей бессмертной силы, чтобы просто стоять на месте. Слова вырываются из него со скрежетом:

— Прошу меня извинить, мне нужно подкрепиться. И… как бы сильно я ни хотел оставить тебя в живых… что бы вы двое здесь ни вытворяли, ваша кровь сейчас бешено пульсирует. — Он смотрит на меня. Его глаза вспыхивают неприкрытым голодом, когда он уставляется на мою шею. Кожу там начинает покалывать. — Вон из этой комнаты, Арис, — хрипит он.

Мне не нужно повторять дважды.

Уже почти у самой двери я слышу его голос:

— Вымойся. Переоденься. Затем мы поговорим с наследниками.

Понадобилось две ванны и бесконечное оттирание, чтобы смыть кровь с рук. Но даже тогда мне кажется, что я чувствую её на себе.

Не могу поверить, что мы не почувствовали запах раньше, в той комнате. Я была слишком увлечена проклятым мылом Рейкера, чтобы что-то заметить. И не только его мылом, если честно.

Вандер был прав в тот день, когда сказал, что мне стоит бежать к воротам. Но он был прав и в том, что мог бы убить меня в мгновение ока, если бы захотел.

Я никуда не уйду. Не раньше, чем получу нужные мне приглашения.

Вандер не приказал снова заковать Рейкера — возможно, понимая, что это бесполезно. Он ждет в моей комнате, когда я выхожу, обернутая лишь в полотенце. Я замираю, но он не поворачивается ко мне лицом. Он изучает стены с отсутствующим видом. Его взгляд сужается, словно он находит один недостаток за другим. Я закатываю глаза.

На моей кровати лежит еще одно платье. Я провожу ладонью по стене в безмолвной благодарности таинственным силам этого дома, прежде чем шмыгнуть обратно в ванную, чтобы переодеться.

Это платье лилового цвета, точь-в-точь как те цветы, что я видела у Призматического перевала. Теперь, когда мне больше не нужно скрываться, у него глубокий вырез лифа, изогнутый и заостренный по краям, словно лезвие косы, и шелковая юбка. Оно мне очень нравится.