— Тебе нужно прыгнуть, Арис, — говорит Рейкер, и теперь его голос звучит тверже, будто он уже слышит их приближение. — Я тебя поймаю.

Я качаю головой. Нет. Я вообще не могу ему доверять. В этом месте нельзя доверять ничему. Особенно когда он произносит мое имя так, будто смакует его. Тот Рейкер, которого я знаю, никогда не был бы столь терпелив. Может быть, Рейкер ушел. Или он мертв и лежит грудой костей внизу. Может быть, это совсем другой зверь говорит со мной. Я цепляюсь за любое оправдание, лишь бы не прыгать в эту черную дыру:

— Откуда мне знать, что ты не демон? Или тварь вроде того человека в тумане?

Пауза.

— Ты видела человека в тумане?

Я моргаю, на мгновение отвлекаясь от приближающихся шагов. Слышны крики — они нашли остатки нашего костра.

— А ты видел?

Я думаю о том, что сказал Садовник. Что он встречал лишь одного человека с таким же грузом страданий… только что.

Он не мог говорить о Рейкере. Бессердечном, холодном Рейкере.

Он не отвечает.

Вместо этого он произносит с раздраженным рыком:

— Ты храпишь во сне.

Я отпрянула, шок вытеснил часть моего страха.

— Что?

— Когда ты не будишь половину мира своими чертовыми кошмарами, ты не даешь мне спать своим храпом.

Неужели?

— Это ничего не доказывает, — говорю я.

— Зачем демону беспокоиться о твоих привычках во сне? — требует он ответа.

— А тебе зачем? — огрызаюсь я.

— Арис, просто прыгай, черт тебя дери, — говорит он.

И как раз в тот момент, когда прямо за моей спиной раздается эхо от удара сапога — я прыгаю.

И он ловит меня, как и обещал. А в следующее мгновение роняет прямо на задницу.

— Черт подери, Арис, — огрызается он и затаскивает меня глубже в тени.

Сверху доносится ропот. Я не смею дышать. Не смею шелохнуться.

Затем слышны шаги — воины продолжают путь, проходя прямо мимо дыры. В конце концов они ее найдут. Я слышу выкрики — требуют факелы.

Это больше, чем есть у нас.

Я напрягаюсь; страх ледяной коркой сковывает вены, когда я осознаю, что мы в недрах горы. В чистой и абсолютной тьме.

Дыхание перехватывает. Я шарю вокруг, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, и натыкаюсь в основном на Рейкера. Я приближаюсь к его капюшону, и он резко отстраняется.

— Твой страх, Арис? — произносит он, и его голос снова становится режущим. Любой намек на терпение исчез, будто его и не было вовсе. — Перебори его.

Это звучит как приказ генерала своему воину, не терпящий возражений.

Я сглатываю.

Он прав. Я не выберусь отсюда, если не смогу даже вздохнуть полной грудью.

Я вспоминаю, что делала в лесу, когда столкнулась с той кричащей женщиной. Мои воспоминания были привязью. Светом сквозь тьму. Я справлюсь. У меня нет выбора.

— Переборю, — отвечаю я.

— Хорошо. — Он отворачивается. Я слышу его шаги, они отдаляются. Я отчаянно бросаюсь вперед, пытаясь следовать за ним, не желая снова остаться одной. Пульс учащается, когда я не могу до него дотянуться, не понимая, куда он свернул. Я слышу глубокий, рокочущий вздох, прежде чем он хватает меня за руку.

Вместе мы идем сквозь темноту.

«Идем» — это мягко сказано. Он практически тащит меня на буксире, потому что почти невозможно идти быстро, когда не видишь и на дюйм перед собственным носом.

Тоннели узкие. Я знаю это, потому что каждые несколько секунд стена царапает мне руки. Мое дыхание отдается эхом. Воздух спертый. Кажется… кажется, будто я в ловушке.

Но я сосредотачиваюсь на ровном жаре длинных пальцев Рейкера, обхвативших мой локоть. Сосредотачиваюсь на том, как наше дыхание сливается воедино. Я использую его силу, чтобы удержаться, ведь если мои шаги осторожны и неуверенны, то его — нет. Он идет так же плавно, как по открытому полю. Он подобен клинку, прорезающему всё насквозь, подчиняя мир своей воле.

Я цепляюсь за эту силу, пытаюсь заставить её пробудить мою собственную. Если он не боится, то и я не буду. Я замедляю дыхание. Выравниваю шаг.

А затем я выхватываю одно из тех немногих воспоминаний, что я так берегу.

Я думаю о том времени, когда отец рассказывал нам с сестрой историю о том, как они с матерью полюбили друг друга.

Они были соседями. Они знали друг друга всю жизнь.

Его отец умер рано, поэтому моему отцу приходилось помогать матери заботиться о семье. Он уходил далеко, туда, где всё еще росли густые леса, валил деревья, а затем на санях тащил древесину обратно в деревню. У него не было времени играть на улицах, как у других детей, но он наблюдал за ними, пока колол дрова. Он восхищался моей матерью издалека. Он говорил, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Говорил, что ему нравилось, как она закидывала голову, когда смеялась. Она делала это и в тот день, когда они с другими детьми затеяли какую-то игру.