Мальчик уверенно подошел и протянул руку. Сириус, оценивающе оглядев его с ног до головы, с снисходительной ухмылкой, что он привык адресовать всем, кто слабее и младше, пожал ее. Его хватка была стальной, почти демонстративно сильной.

— Привет, мелочь.

Контакт длился меньше секунды. Но этого хватило. Глаза Дэмиана вдруг расширились, зрачки стали огромными, стеклянными, уставившись в пустоту. Он резко, судорожно выдохнул, и из его груди вырвался хриплый, горловой, абсолютно недетский голос, заставивший вздрогнуть даже привыкших ко всему обитателей этого дома:

— У тебя скоро дочь родится.

Сириус резко, будто обжегшись, отдернул руку. Ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись нахмуренными бровями и нарастающей, дикой яростью.

— Что ты несешь, щенок? Тебя отец манерам не научил?

Но Дэмиан не слышал его. Он смотрел сквозь него, его лицо побледнело, стало почти прозрачным.

— Твоя Пара... беременна. Человеческая девушка. Совсем одна... Связь не работает... от тебя к ней. Она боится...

Лицо ребенка исказилось гримасой чужой, взрослой ярости, и тихий, но четкий, звериный рык прорвался сквозь его стиснутые зубы. Он снова сфокусировался на Сириусе, и его взгляд стал обвиняющим, пронзительным:

— Как ты мог ударить ее?!

Тишина во дворе стала гробовой, давящей. Сириус наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица мальчика. Его собственная аура, до этого сдерживаемая, вырвалась на свободу — тяжелая, удушающая волна льда, железа и первобытной ярости. Она заставила содрогнуться даже взрослых, сильных воинов.

— Ну-ка, повтори, — его голос стал низким звериным рыком, не оставляющим сомнений в последствиях.

Но Арман одним молниеносным движением оказался между ними, заслонив сына собой.

— Сириус. На пару слов. Сейчас же, — голос Армана не терпел возражений. В нем звучала сталь настоящего вожака, того, кто не позволит угрожать своим детям в своем же доме.

Они отошли в сторону, под сень раскидистых кленов.

— Сириус, я не потерплю угроз в адрес моего ребенка, — тихо, но четко начал Арман, не выпуская из рук проснувшегося и похныкивающего малыша.

— Тогда тебе стоило научить его манерам, — прошипел Бестужев.

Арман тяжело выдохнул.

— То, что я скажу, должно остаться между нами. Поклянись, Сириус, что ни одна живая душа не узнает об этом от тебя.

Сириус рыкнул раздраженно, но кивнул.

— У Дэмиана дар. Он Видящий. Все, что он видит — сбывается. Правда, будущее можно изменить. Но он не лгал.

— У меня нет истинной пары, Арман! — выдохнул Сириус, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— А человеческой женщины не было? — мягко спросил Арман.

Бестужев зло выплюнул:

— Была. Но она, если и беременна, то не от меня.

— С чего такая уверенность?

— От нее пахло другим. Яркий, чужой запах. Сразу понятно, что...

Арман перебил его, и в его глазах читалось понимание, даже жалость.

— Она была в опасности накануне? Ей кто-то угрожал? Может, ты сам ее напугал?

Сириус вспомнил. Тот вечер. Ее испуганные глаза, ее слова: «Там был Бранд Мори! Он напал на меня!» Он отмахнулся тогда, счел ложью.

— Что ты этим хочешь сказать? — голос Сириуса прозвучал хрипло.

— Когда женщина не имеет обоюдной метки, — Арман провел пальцем по своему рисунку на шее, — ее защищает щенок. Природа защищает человеческих женщин именно так. Щенок, еще в утробе, дает свой запах матери, пытаясь отпугнуть потенциальную опасность. Маскирует ее. Это инстинкт.

Эти слова сработали как разорвавшаяся внутри него бомбы. Все встало на свои места с ужасающей, сокрушительной ясностью. Ее запах... не запах другого самца. Запах их ребенка. Их дочери. Которая пыталась защитить свою мать. От него. От Бранда. Ото всех.

— Но почему я не чувствовал ее?! — вырвалось у него, и в этом крике была агония.

— Чувствовал, — уверенно сказал Арман. — И ты, и твой зверь. Просто нам всем с детства вбивают, что у сильных не может быть слабой пары. Мы сами зашориваем себя. Но сила... она дана не для подавления, Сириус. А для защиты. Для защиты того, что дороже собственной жизни. Они только кажутся слабыми. На самом деле человеческие женщины невероятно сильны. Не телом, а духом.

Сириус не помнил, как метнулся к своей машине. В голове гудел один-единственный набат, заглушающий все: «Она одна. Она боится. Она носит твою дочь».

Он сорвался с места, оставляя позади мирный дом и семью дяди, оставляя свои старые убеждения, свою ярость, свою боль. Оставалось только одно — всепоглощающее, паническое, дикое желание лететь. Лететь к ней. Найти.

Он гнал машину до аэропорта так, будто за ним гнались адские псы, не замечая ничего вокруг. В его помутневшем сознании всплывало ее лицо — не то, искаженное страхом в ту ночь, а другое. С мягкой, застенчивой улыбкой, с глазами, полными доверия, которое он так жестко растоптал.

8. Загадка

— Ломай дверь нахуй.