— Меня… Агата, — тихо прошептала я. — Можно просто Агата.

«Можно…» — горько подумала я про себя. Ведь и правда можно.

Он улыбнулся, кивнул, без лишних слов открыл двери клиники, жестом указал на бахилы и шкафчики для вещей.

— Оставляйте вещи тут, надевайте бахилы, и пойдемте.

Я послушно сделала все, как он просил, и пошла за ним, оглядываясь. Клиника изнутри не была стерильно-роскошной, как та, куда меня возил Бестужев, чтобы изучить шрам на спине. Она была… средней. Скромной. Но чистой. И что важнее — здесь мне почему-то было спокойнее. Не давили стены, не сверлили взгляды медсестер.

Мы зашли в кабинет. Гинекологическое кресло, аппарат УЗИ, ширма, стол и стул. Обычный врачебный кабинет.

— Присаживайтесь, — спокойно произнес он, снимая куртку и накидывая белый халат.

Он сел напротив, надел очки, и его взгляд стал серьезным, профессиональным.

— Я прошу вас быть со мной предельно честной. Вы можете не называть имени, но некоторую информацию мне все же придется узнать. Это важно для вашего здоровья и здоровья ребенка.

Я нахмурилась, но кивнула. Выбора у меня не было.

— Итак, Агата. Вы уже были на приемах? У других врачей?

— Нет, — тихо ответила я. — Не была.

Он кивнул, делая пометку в карте.

— Скажите, когда вы узнали, что беременны?

— Месяц назад.

Еще одна пометка.

— Скажите, мужчина, который является отцом вашего ребенка… какому виду принадлежит?

Я тяжело сглотнула. Горло пересохло.

— Он… волк. Оборотень.

Роман Елизарович кивнул, как будто услышал что-то ожидаемое.

— Он знает о вашей беременности?

Я отрицательно покачала головой. Ком подкатил к горлу, давящий и горький.

— Почему вы ему не сказали? — его голос был мягким, без осуждения.

Я покачала головой, глотая слезы.

— Он… он подумал, что я ему изменяю. Когда почувствовал на мне запах.

Врач внимательно посмотрел на меня.

— А вы ему не изменяли?

Я снова, уже яростнее, покачала головой.

— Нет.

Он снова кивнул, и следующий его вопрос застал меня врасплох.

— Скажите, накануне того, как отец вашего малыша почувствовал этот запах… вас никто не пугал? Вам не угрожали? Не были ли вы в опасности?

Мои глаза расширились. Как он мог знать?

— Да, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — На меня напали. В тот же день утром. А вечером… мы с ним встретились.

Дальше я сказать ничего не смогла. В горле встал огромный, не проглоченный ком, душивший меня. Роман Елизарович молча взял со стола бумажную салфетку и протянул мне. Я взяла, сжала ее в руке, не в силах вытереть слезы.

— Я вас понял, Агата, — тихо сказал он. — Так, давайте сейчас посмотрим на вашего малыша.

Я скинула на него взгляд, полный немого вопроса. УЗИ? Я даже мечтать не смела об этом.

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как дрожат руки.

Он показал на кушетку.

— Ложитесь, оголите живот. Сейчас будем смотреть.

Я легла, послушная, как автомат. Холодный гель заставил меня вздрогнуть. Он начал водить по моему животу датчиком, а я, затаив дыхание, смотрела на потолок, боясь посмотреть на экран.

И тогда он улыбнулся. По-настоящему, тепло.

— А вот и он. Ваш малыш. Смотрите.

Он повернул экран ко мне. Я увидела что-то маленькое, темное, похожее на фасолинку. Никак не похожее на ребенка.

— Срок соответствует примерно двум человеческим месяцам, и одному волчьему, — пояснил врач. — Действительно, забеременели вы чуть больше месяца назад.

Он продолжал водить датчиком, а я не отрывала взгляда от этой «фасолинки». Внутри меня кто-то живой. Реальный. Мой.

А потом он внезапно нахмурился. Его брови сдвинулись, и он начал водить датчиком чуть ниже, внимательно вглядываясь в экран. Он цыкнул сквозь зубы, и мое сердце упало куда-то в пятки.

— Что? — нервно вздохнула я, поднимаясь на локти. — Что-то не так?

Он кивнул, его лицо стало серьезным, даже суровым.

— Вы не пугайтесь, такое бывает, — отстраненно произнес он, протягивая мне салфетки, чтобы вытереть живот.

Я торопливо вытерла гель и прикрыла живот свитером, садясь на стул. Ноги стали ватными. Роман Елизарович тяжело выдохнул.

— Пойдемте.

Мы подошли к его столу. Я села, нервно теребя край свитера. Он постучал ручкой по столешнице, задумчивый, подбирая слова. Каждая секунда молчания была пыткой.

— Агата, — наконец начал он. — Вам нельзя нервничать. И вам категорически запрещены тяжелые физические нагрузки. Никакого подъема тяжестей. Ничего тяжелее двух килограммов.

Я смотрела на него, не понимая.

— Это… это очень плохо скажется на вашем ребенке, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Если вы будете пренебрегать моими советами, то с вероятностью в восемьдесят процентов вы можете его потерять.