— Сидишь тут одетая кое-как, на-ка плед. А то замерзнешь совсем, — она принесла и протянула мне большое, потертое, но чистое верблюжье одеяло. У меня в детстве было такое же. Ужас как кололось и я постоянно психовала из-за этого… Сейчас я бы была не против вернутся в то время. Тогда казалось, что насмешки одноклассников крах всего мира и огромное горе. Но нет. Горе это когда вот так, как сейчас. Все остальное кажется незначительным и мелким.

Укуталась и только тогда я с ужасом осознала, что на мне только тонкая футболка, домашние лосины и легкая кофта на молнии. В панике я схватила первое, что было наброшено на стул. Даже не подумала нормально одеться. Я укуталась в одеяло, и его грубая шерсть хоть как-то согрела леденящий холод, шедший изнутри.

Я осталась ждать. Устроилась на жесткой пластиковой скамье в пустом коридоре. Тишина была оглушительной. Лишь изредка ее нарушали шаркающие шаги других беременных, бредущих в туалет и обратно. Одна ворчала сквозь сон:

— Опять этот туалет закрыт! С третьего на первый тащись, будто нам и так легко… а второй вечно эти токсикозницы занимают…

А я сидела и ждала. Верила. Впивалась взглядом в дверь в конце коридора, за которой исчезла Лиза. Надеялась изо всех сил. Но на этаже стояла лишь гробовая тишина, и единственной, кто ее нарушал, была я со своими тяжелыми мыслями.

Мори… Где этот ублюдок сейчас? Где он, когда та, кого он использовал, рожает его ребенка? Где он, когда его крошка появляется на свет? Там же, где будет Бестужев, когда придет мой черед изнывать в родовых муках.

Плевать на них. Плевать на всех этих чудовищ, которые используют, ломают и бросают.

Когда за окном зазвучали первые, робкие птицы, а стекло окрасилось в бледно-розовые тона рассвета, дверь в родблок наконец открылась. Оттуда вышел усталый врач в зеленом халате. Он снял шапочку, провел рукой по лицу и тяжело выдохнул, встретившись со мным взглядом.

— Она жива. Малыш тоже. Крепкий пацан, четыре килограмма ровно. Она у нас на месяц, не меньше.

Если бы в моей израненной душе была хоть одна уцелевшая поляна, на ней в тот миг распустился бы целый сад. Слезы облегчения выступили на глазах.

— А почему… так долго? — прошептала я.

— Сама родить не смогла. Таз узкий, пришлось делать кесарево. А мальчик… недоношенный.

— Как? — я не поняла. — Вы же сказали — крупный…

— Если бы она доносила до положенного срока, мы бы ее не спасли, — врач посмотрел на меня серьезно. — Она рожала от медведя. А их дети всегда от пяти до шести килограмм. Это очень, очень крупные детки. К тому же… она без метки. Ей не хватало сил его выносить. Хорошо, что родила раньше. Видимо, сын ей очень дорожил, раз решил появиться на свет пораньше.

Да, Лиза часто говорила, что малыш вел себя удивительно спокойно. В то время как другие женщины жаловались на футбол и пляски в животе, она чувствовала лишь легкие, почти невесомые шевеления. Никаких болезненных пинков. Видимо, малыш унаследовал лучшее, что было в Бранде Мори. Инстинкт защитника, даже в утробе.

— Когда я могу ее навестить?

— Не раньше чем через две недели. Сейчас ей нужен полный покой. Но я рекомендую вам принести ей витамины, рыбий жир, орехи и сушеные ягоды. Ей нужно набираться сил, чтобы кормить медвежонка. А это отнимет у нее очень много калорий.

— Я завтра принесу все, — тут же пообещала я. — Напишите, пожалуйста, что именно нужно.

Врач кивнул, достал из кармана небольшой блокнот, быстро исписал листок и протянул его мне.

Вызвав такси, я вышла на улицу. Мне больше не было холодно. Рассвет был чистым, пронзительным, воздух свежим и холодным. Я стояла, глядя на розовеющее небо, и думала только одно: «Жива… Слава всем богам, она жива… Надеюсь, и я смогу… когда придет мой черед…»

— Хорошее утро, не правда ли?

Я вздрогнула и обернулась. Рядом стоял высокий седовласый мужчина в белом, строгом пальто, больше похожим на мундир. Лицо испещрено морщинами, на шее странная полоска из кожи, похожая на ошейник. Он пристально смотрел на меня. Прямо на живот. И я сейчас была рада, что его почти не видно. Интуиция орала сиреной.

И хотя он выглядел как обычный, даже респектабельный человек, меня сковал леденящий, животный страх. Такого всепоглощающего ужаса я не испытывала даже перед Бестужевым. Это было что-то иное. Глубинное, древнее, инстинктивное.

— Да, — выдавила я. — Очень… свежо.

— А вы что тут делаете? Молодо выглядите для мамочки.

— Подругу навещаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А вы? К дочери приехали?

— Ох, — он тихо, беззвучно рассмеялся. — Неужели я так стар, что не могу быть отцом чьего-нибудь ребенка?

«Уезжай, уезжай, уезжай», — стучало в висках.

— Ну, любви все возрасты покорны, — тихо произнесла я, мысленно умоляя такси появиться быстрее.

— И все расы, — так же тихо, но очень четко добавил он.

Меня будто окатили ледяной водой.

— Вы так думаете? — скептически спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— А почему нет? — он смотрел на меня с нескрываемым, пронзительным интересом.

— По закону, — твердо ответила я, инстинктивно чувствуя, что это единственно правильный ответ.