Я принялась за работу, двигаясь на автомате. Промыла все лестничные пролеты, оттирая засохшую ржавчину. Руки ныли, спина гудела от напряжения. И вот, домывая последний угол, я, задумавшись, резко выпрямилась и врезалась спиной во что-то твердое. От неожиданности швабра выскользнула из ослабевших пальцев, и я почувствовала, как теряю равновесие, но падение не последовало.

Меня перехватили. Сильные, цепкие руки обхватили меня под грудью, прижимая к твердому, мускулистому телу. Кожу на спине опалило сквозь тонкую ткань свитера.

— С-спасибо, — выдохнула я, пытаясь вырваться. — Извините, я не хотела. Просто задумалась.

— Ничего, — прозвучал над самым ухом смутно знакомый низкий голос. — Вы как? Я не сильно вас пережал?

Мужчина отпустил меня, и я, развернувшись, увидела оборотня, что назвал мои волосы седыми. Он стоял, держа в руках дорогой кожаный портфель, и смотрел на меня с тем же изучающим выражением.

Я инстинктивно отступила от него на шаг, и он снова, как тогда, медленно поднял ладони, демонстрируя мирные намерения.

— Я не причиню вам вреда. Не бойтесь меня.

— Я не боюсь, — выдавила я, и мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

Он только хмыкнул, коротко и беззвучно.

— Что вы делаете тут так рано? Насколько я помню, мы подписывали соглашение на уборку один раз в неделю.

Я сглотнула комок в горле и, аккуратно наклонившись, подняла упавшую швабру.

— Трубу прорвало ночью. Меня попросили убраться.

Мужчина нахмурился, его взгляд скользнул по ведру с мутной, ржавой водой, по моим промокшим перчаткам.

— И вы ради этого пришли так рано?

Я лишь кивнула, надеясь в душе, что он сейчас уйдет и оставит меня в покое. Я чувствовала себя странно и некомфортно в его обществе. Это было новое, незнакомое ощущение. В последнее время я начала замечать, что мне становится физически неприятно, когда ко мне приближаются мужчины.

На прошлой подработке, в магазине, ко мне подошел мужчина и, чтобы привлечь внимание, коснулся моего плеча. Меня будто кипятком ошпарило. Я вздрогнула так сильно, что он долго и смущенно извинялся, бормоча что-то про то, что просто хотел спросить, где лежит сахар.

И тут этот мужчина произнес то, от чего мое сердце провалилось куда-то в пятки, а тело мгновенно покрылось ледяной коркой.

— От вас... очень странно пахнет.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

— Вы беременны? — его голос был тихим, но каждое слово врезалось, как игла.

Я резко обернулась к нему, похолодела еще сильнее. Он подошел так близко, что я даже не услышала его шагов, не почувствовала его приближения. Он наклонился ко мне, и его ноздри слегка вздрагивали.

— Не подходите ко мне, — прошептала я, отступая на несколько шагов, пока спиной не уперлась в холодную стену.

Он склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. Его взгляд был отстраненным, аналитическим.

— От вас пахнет так... словно вы беременны. Но не от человека.

В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Я уже не думала о работе, о деньгах. Я думала только о том, насколько успели высохнуть ступеньки. Не поскользнусь ли я, если рвану с места, если попытаюсь бежать? Смогу ли я убежать от оборотня?

4. Похож

— Совсем с ума сошел, щенок! Что ты натворил, хоть понимаешь?! — Орал мужчина, мечась из стороны в сторону по просторному кабинету. Его помятая рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, открывая влажную от пота шею. Темные волосы растрепаны, лицо искажено гримасой бессильной ярости.

Женщина, стоявшая у камина, скрестив руки на груди, хмуро смотрела на сына. Сириус вальяжно развалился в красивом резном кресле, заимствованном из дедовской коллекции. Его расслабленная поза, холодный, отрешенный взгляд, устремленный в пляшущие в камине языки пламени, говорили красноречивее любых слов. Ему было плевать на истерику отца.

— Гиен, дорогой, прекрати нагнетать, — спокойно, почти лениво произнесла женщина, не отводя внимательного взгляда от сына. — Все не так уж и плохо.

Отец Сириуса, фыркнул с таким презрением, что, казалось, воздух загустел. В этот момент Сириус достал из кармана брюк помятую пачку сигарет.

Мать, едва заметно нахмурилась. Это была самая крепкая марка, с запредельным содержанием аконита. Когда-то, много лет назад, она и сама курила такие, пытаясь заглушить боль, разрывающую ее сердце на части.

Но, узнав, что беременна, бросила в тот же день. А теперь ее сын, ее единственная радость в этой беспросветной темноте, которую многие называют жизнью, методично травил себя, загоняя своего внутреннего волка в самый темный угол души. Она не понимала, что случилось. Что сломало его так сильно.

— Не так плохо? Не так плохо, Селеста?! — Гиен язвительно рассмеялся. — Он отправил наследника Медведей в реанимацию! Он его чуть не убил! В твоей пустой башке хоть на секунду…

Он не успел договорить, как его грубо перебил низкий, обжигающий холодом голос:

— Завали свою пасть. И не смей так разговаривать с матерью.

В комнате стало ощутимо холоднее. На плечи Гиена, словно бетонная плита, крошащая кости, обрушилась невидимая сила — тяжелая, сокрушительная аура его сына, готовая размазать его по полу.