— Я не знала, что я вивимант, — наконец сказала Хелена. — А потом — когда все узнали — Люк не придавал этому значения. Он считал, что способности не определяют, кто ты есть, а только то, что ты с ними делаешь.

— Как великодушно, — холодно произнесла Страуд, сжимая в руках папку. — Жаль, что он не проявил такого же великодушия, чтобы уйти. Тогда, возможно, многие остались бы живы.

— Его семья была Призвана, — тихо сказала Хелена, хотя понимала, что спорить бессмысленно.

— Да, солнцем, конечно, — усмехнулась Страуд, её голос стал резче. — Я знаю, в Институте не преподавали современную астрономию, но ты ведь, кажется, с торговых островов, наверняка слышала разные теории. Ты правда верила, что солнце “смотрит” на землю и выбирает любимцев? Что капля солнечного света наделила Ориона Холдфаста божественными силами, и потому все его потомки заслуживают править Палла́дией, как боги?

Хелена сжала челюсть, но Страуд не останавливалась.

— Судя по записям, ты считалась умной. Неужели ты проглотила каждую сказку, что тебе рассказывали про Холдфастов? Посмотри мне в глаза и скажи — ты действительно считаешь, что они имели право править?

Пальцы Страуд впились под подбородок Хелены, заставив её поднять взгляд.

Хелена встретила её глаза прямо — не отводя взгляда, чувствуя давление её резонанса.

— Лучше они, чем такие, как ты.

Рука Страуд опустилась. Резонанс погас — и тут же последовала пощёчина, такая сильная, что голова Хелены ударилась о стену.

— Если бы ты присоединилась к нам, могла бы стать великой, — прошипела Страуд, тяжело дыша. — Ты могла быть кем-то. А теперь — ничто. Ты растратила себя впустую, на неверную сторону. Тебя никто не вспомнит. Ты — пепел, как и все остальные. И предательница своего рода.

Оставшись одна, Хелена осторожно коснулась опухшей щеки — голова гудела от боли.

Сопротивление считало ту войну святой — божественной битвой между добром и злом, испытанием веры.

Но для Хелены всё было куда личнее.

Люк не должен был быть божественным, чтобы она захотела его спасти. Он мог быть самым обычным человеком — и она всё равно сделала бы тот же выбор.

Было ли хоть что-то, что она могла тогда изменить?

Когда она впервые переехала в Паладию, ей казалось, что попала в рай. В Этрасе, её родине, почти не было металлов, а резонанс встречался редко. Там существовали алхимические гильдии, но без формального обучения. Добраться до Паладии значило вернуться домой — в место, где ей будто всегда было предназначено быть.

Она смутно чувствовала, что и среди алхимиков существовала иерархия, разделяющая даже студентов — на благочестивых, связанных с семьёй Холдфастов, и на тех, кто принадлежал к гильдиям, — но она плохо понимала политические тонкости города-государства.

Всё, что она знала тогда: некоторые студенты не разговаривали с ней, смеялись, когда она задавала вопросы, и дразнили её акцент и привычку активно жестикулировать. Позже она узнала, что это были ученики из гильдий — и что с ними лучше быть настороже.

Именно Люк объяснил ей, что гильдейцы считают, будто своим поступлением Хелена заняла место, предназначенное одному из них, — хотя сам он уверял, что это неправда. Институт семьи Холдфастов создавался не для гильдий, а для таких, как она — тех, у кого не было возможности учиться алхимии самостоятельно.

Ученики гильдий и не нуждались в этом образовании: их будущее и так было обеспечено. Для них обучение в Институте — лишь символ статуса. Получат сертификат и уйдут.

А Хелена — особенная. Она останется после Пятого курса, изучит не только основы алхимии, но поднимется на самые верхние этажи Башни, сделает открытия и займётся делом, которое изменит мир. Её имя запомнят навсегда.

Зачем семье Холдфастов ещё один гильдейский студент, если у них может быть такая, как она?

Люк обладал редким даром — заставлял Хелену чувствовать себя не чужой, а особенной. И она хотела доказать, что он не ошибся — что она действительно чего-то стоит, что верить в неё было правильно.

Она сосредоточилась на учёбе и старалась не замечать политической вражды вокруг.

Иногда Люк говорил, что гильдии обвиняют его семью в том, будто та тормозит научный прогресс алхимии и мешает индустриализации, — и тогда он просто указывал на заводы у подножия плотины, чьи трубы застилали небо чёрным дымом. Говорил, что отца обвиняют в том, что он допустил отставание страны из-за «упадочного правления». Или что гильдии предложили ограничить власть Принципата религиозными делами и передать управление страной себе.

Казалось, что бы Принципат Аполлон ни делал, гильдиям всё было мало. Их жалобы и требования не имели конца.

Когда Принципата Аполлона убили, гильдии не увидели в этом трагедии — лишь шанс. Они воспользовались тем, что Люку было всего шестнадцать, и объявили реформу: больше ни духовенство, ни воинское сословие не будут править Паладией. Теперь власть принадлежала новообразованной Ассамблее Гильдий.