– Домовой был здесь, – бормочу я между поцелуями. – Ну, домовой. Нет, мужчина. Управляющий был здесь.

– Гарри, – бормочет он в ответ. – То есть, Герни. Хорни?*

*(прим. пер.: пу–пу–пу, снова «наша любимая» игра слов. На русском это звучит не так весело, как на английском, но какой у нас выбор? Небольшое пояснение к Герни–Хорни: Уайатт пытается произнести имя Гарри (Harry), но у него не получается – он запинается, произнося Герни (Herny), и в итоге вместо имени у него вырывается слово Хорни (Horny), что переводится с английского как «возбуждённый»).

Мы падаем на кровать, смеясь до истерики, в алкогольно–сексуальном тумане, и вот он уже стягивает с меня топ, шорты, трусики – а следом и свои штаны. Всё это летит куда–то в сторону, и он прокладывает дорожку из поцелуев вниз по моему телу, пока его рот не находит мою киску. Он пожирает меня, лижет, посасывает и стонет, лаская мой клитор.

– Я мог бы ласкать эту киску всю оставшуюся жизнь, – бормочет он, пока я двигаю бедрами навстречу его жадному рту.

Мне требуется рекордные две с половиной минуты, чтобы кончить. Неожиданный оргазм накрывает меня волной экстаза, заставляя дрожать. Он в последний раз облизывает меня и, с горящими от удовлетворения глазами, взбирается на моё тело.

Когда он входит в меня до упора, его стон звучит как облегчение и безграничная признательность.

– Такая тугая, детка. Такая идеальная. Хочу быть в тебе вечно.

Боже, я тоже хочу, чтобы он был во мне вечно. Я обхватываю его ногами, впиваясь пятками в его ягодицы.

– Быстрее, – умоляю я.

Он ускоряет темп, входя в меня снова, снова, и снова, а я царапаю ногтями его спину и впиваюсь зубами в плечо. Не понимаю, что со мной происходит, но я словно дикое животное. Кажется, я прокусила его до крови.

Уайатт стонет от боли, а потом ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, и хватает меня за обе руки. Он сжимает мои запястья и закидывает их мне за голову.

– Хватит, – упрекает он.

– Не можешь выдержать немного боли? – дразню я.

– Я хорошо переношу боль. Просто предпочитаю заставлять тебя кричать.

Он выходит, оставляя только головку у моего входа, моя киска пытается крепко сжаться и не дать ему вырваться. Затем, без предупреждения, он врывается обратно и трахает меня так сильно, что я вижу звезды. Кровать трясется, изголовье ударяется о стену. Это необузданная, неприкрытая, чистая животная страсть.

– Почему это так хорошо? – стонет он в отчаянии.

– Не знаю, – беспомощно отвечаю я, а потом зажмуриваюсь и кончаю.

Уайатт ругается, когда я пульсирую вокруг него.

– О господи. Я тоже сейчас кончу.

Уайатт входит в меня в последний раз, погружаясь глубоко внутрь, и находит разрядку. Он со стоном падает на меня, я обнимаю его, и мы оба начинаем смеяться, потому что, черт возьми, это было круто.

Я смотрю на часы и понимаю, что их нет. Моргаю, внезапно потеряв ориентацию. Потом говорю:

– Это... не голубая комната. Кажется, мы в горной, – и Уайатт смеётся ещё громче.

Глава 30. Уайатт

Посмотри на нас, мы такие взрослые

Я просыпаюсь в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, от знакомого голоса в дверях.

– Кажется, у нас проблема.

Я смотрю на Блейк и щурюсь от утреннего света. Господи. Такое ощущение, будто мне в глазницы вонзаются ножи. Я прижимаю ладони к глазам и стону.

– Ага, очень большая проблема, – бормочу я. – Кажется, я никогда так не страдал от похмелья. Как ты можешь стоять на солнце и не умирать медленной смертью?

– О, я умираю. У меня буквально хомяк бегает в голове и долбится о череп.

– Буквально хомяк?

– Да, буквально. Но у нас проблема посерьезнее.

– Ладно, погоди. Сейчас я очень медленно открою глаза.

Я пытаюсь открыть глаза, по чуть–чуть, пока наконец не получается разомкнуть веки и не рухнуть от мучительной боли.

– Я подумала, что, может, описалась, – начинает она.

– Ладно, я не ожидал, что разговор повернёт в эту сторону.

– Потому что я проснулась, типа, в луже...

– Если ты пытаешься меня возбудить, то это не лучшая стратегия.

– Я пытаюсь сказать, что прошлой ночью мы не использовали презерватив, и все твои… эм… дары были повсюду.

Я замираю.

– Повсюду, как будто я кончил тебе на живот?

Она разбивает мои надежды.

– Нет.

– Чёрт.

– Я знаю.

– И ты не принимаешь таблетки. – Это не вопрос. Это первое, что она сказала мне, когда мы начали спать. Два года назад она перестала принимать таблетки, потому что из–за них у нее начались мигрени, так что мы пользовались презервативами. Старательно. До вчерашнего вечера, судя по всему.

– Нет, не принимаю, – подтверждает она, но тут же дает мне надежду. – Но я проверила в приложении и на девяносто пять процентов уверена, что мы вне опасной зоны.

Я испытываю облегчение.

– Правда?

– Ну, оно не может указать точный момент овуляции, но, думаю, это окно прошло, и всё должно быть нормально.