– Убирайся отсюда, – выпаливаю я. – Ты мне мешаешь! Иди готовь на гриле.

– Гриль разогревается.

– Мне плевать. Ты мешаешь.

– Ты мешаешь. Ты испортила мне все лето.

– Боже мой, просто иди и молча стой снаружи, жди, пока гриль разогреется, и уйди из моей жизни.

– Ты очень властная, – говорит он, слабо улыбаясь. – Тебе кто–нибудь говорил?

– Да.

– Мне нравится.

– О, правда? Тебе нравится, когда тобой командуют.

– Вне спальни? Конечно, – говорит он, а затем уходит, оставляя меня бороться с приливом желания.

Мысль о том, что Уайатт командует в спальне, посылает крошечную дрожь по позвоночнику и...

Нет.

Мне нельзя думать о том, что ему нравится в постели.

Через стеклянные двери я вижу, как он натягивает футболку с длинным рукавом. Когда он поднимает руки, его спортивные штаны сползают ещё ниже на бёдрах, и я сглатываю, потому что, кажется, под этими штанами на нём ничего нет. Мои глаза инстинктивно фокусируются на его заднице. Мне даже хочется, чтобы он повернулся, чтобы я могла рассмотреть очертания его члена, и, боже мой, это самая извращённая мысль, которая у меня когда–либо была, и мне должно быть стыдно.

Я заставляю себя отвести взгляд и сосредоточиться на салате и запечённой картошке.

К тому времени, когда я выхожу на террасу, он уже накрыл на стол, и запах жареного стейка наполняет мои ноздри. Мой желудок урчит в ответ. Я много времени провела на солнце и мало ела, так что я голодна как волк.

– Может, теперь поговорим о пазле? – спрашиваю я, отрезая кусочек стейка. – У меня есть конструктивная критика.

– Нет.

– Я посмотрела твои лотки для сортировки, и ты кладёшь кусочки, которые относятся к луне, в лоток с лебедями.

– Логан, – говорит он. – Найди свой собственный пазл.

– Знаешь что? Может, и найду. Тогда посмотришь, как я обставлю твою жалкую задницу в сборе пазлов.

– Ого. Я всё время забываю, какая ты азартная.

– Я не азартная, – возражаю я.

– Помнишь, как в детстве ты вызывала Джиджи на соревнования по бегу, а потом каждый раз плакала, когда она тебя обгоняла?

– Я не плакала. Я просто прослезилась.

– Это и есть плач.

– Плач наступает, когда слёзы проливаются из глаз. Если они ещё внутри, это не считается.

– Это абсолютно считается.

Остаток ужина мы спорим буквально обо всем. О том, можно ли макать стейк в кетчуп. О том, могут ли люди жить на Луне. О том, как правильно разматывать рулон туалетной бумаги. Сначала я думаю, что он специально выбирает неправильные ответы, чтобы меня разозлить.

Но потом до меня доходит.

– Динамика нарушена, – объявляю я, перебивая его на полуслове, когда он пытается объяснить, почему я неправа насчёт комаров. Господин Наивный тут на самом деле верит, что мы можем их истребить, не затронув пищевую цепочку. Я просто в шоке.

– В смысле? – говорит Уайатт. – Какая динамика?

– Вот почему мы всё время ссоримся. Мы никогда не проводили время вдвоём, и это шок для системы. Типа, я не знаю, какой у тебя характер без твоей сестры.

– Ну, а я не знаю, какой у тебя характер без твоего отца, стоящего рядом и сверлящего взглядом каждого, кто с тобой говорит.

– Не каждого. Только золотых мальчиков. – Я хихикаю.

«Золотые мальчики» – это трое самых занятных «хоккейных детей» в нашем кругу: Бо, Эй Джей и Грей. Они на год младше меня, и это просто невыносимое, сводящее с ума трио будущих хоккейных звезд. Каждая встреченная мной гетеросексуальная женщина хоть раз, да падала к ногам одного из них.

Я допиваю своё просекко, которое, к моему удивлению, Уайатт не пытался конфисковать. Но он и слова не сказал, когда я достала бутылку из винного шкафа. Я уже выпила второй бокал, и у меня развязался язык.

– Боже, представляешь, если бы он узнал, что я лишилась девственности с одним из них? – хихикаю я, представляя реакцию отца.

– С кем? – Удивлённый взгляд Уайатта впивается в меня.

– С Бо, – признаюсь я.

– А, с самым золотым из золотых мальчиков.

Он не ошибается. Бо Ди Лаурентис – само определение слова «золотой». Я говорю о светлых волосах, ярко–зеленых глазах и ослепительной улыбке. И знаете, что самое ужасное? Он еще и по–настоящему хороший парень. Такой классический американский красавчик.

– Как это было? – В глазах Уайатта мелькает любопытство. И, клянусь, я вижу в них искорку тепла.

Но, возможно, я принимаю желаемое за действительное. Я не возбуждаю Уайатта. Сегодня, когда мы были на катере, я на мгновение подумала, что, может быть, я действительно на него влияю. Он так смутился при виде моей груди, что я немного возгордилась. Но потом он заявил, что в ней «нет ничего особенного», так что хрен его знает. Его слишком сложно понять.

– Я тебе этого не скажу, – отвечаю я.

– А почему нет?

– А ты хочешь рассказать мне о том, как лишился девственности?

– Ну, ничего особенного не произошло. Я продержался минут десять, прежде чем кончил.