Они снова осторожно двинулись вглубь коридора. Гарри, как истинного гриффиндорца, влекла непознанная тайна, Драко — то, что она связана с Основателем его факультета. Грот довел их до места, где стояла дверь, дальше расширился, и свет от палочек озарил просторную, обустроенную комнату. Здесь был камин, скорее, магический, чем обычный, потому что чаду от пламени некуда было бы выходить. На стенах висели картины, наполовину изъеденные молью, ссохшиеся и облупливающиеся. Кресло темно–зеленого цвета стояло напротив стола из дорогого дерева, на нем лежал иссохший пергамент, готовый рассыпаться от любого дуновения пещерного сквозняка. Чернильница, треснутая по краю, держала в себе тростинку, когда–то бывшую пером, но выдернуть ее не представлялось возможным — древние чернила давно высохли. Сомнений не оставалось — свет впервые за долгие столетия коснулся этих предметов.

— Здесь давно никто не бывал, — подтвердил догадку Поттер. — Я бы сказал, со времен Салазара, но подробный анализ нам проводить некогда.

Они с благоговейным трепетом вошли в настоящую Тайную Комнату, именно ту, ради создания которой Слизерин и искал место, неведомое остальным Основателям. Пыль взметнулась под ботинками ребят, старая шкура какого–то зверя заменяла здесь ковер. Она не истлела во времени, ее не съела моль. Пыль была повсюду, но не паутина — должно быть, паукам здесь нечего было ловить, и они предпочитали подземелья повыше уровнем. Да и близость василиска в немалой степени влияла на отсутствие в подземелье потомков Арахнидов.

Проверка на скрытые чары прошла успешно — это была просто давно покинутая комната. Драко с интересом склонился над верхним пергаментом, где еще были видны следы написанных рун, а Гарри прошелся вдоль стены, изучая портреты. Некоторые еще двигались, некоторые же были магловскими — или из них давно выдохлась магия, но масляные картины не шевелились. Два портрета были больше других и висели рядом. Гарри прибавил света. На серебряной раме, которую не тронуло время, лишь пыль, было выгравировано имя — Ровена Равенкло. Краска на полотне давно посерела и местами облупилась, но все равно выступали ярко контуры молодой женщины в синем платье. Ровена была в самом расцвете сил. Девушка улыбалась, ее портрет походил на портрет Моны Лизы. Искусные руки неизвестного художника, создавшего это великолепие, творили магию — но он не был волшебником.

Гарри перевел взгляд на второй портрет и чуть не отшатнулся — эта картина тоже облупилась от времени, но удивительно ярко среди пыльных контуров выделялись глаза — и они не потускнели со временем. Угадывалось разительное сходство, такие похожие черты, врезавшиеся за столько лет ему в память. Том Реддл был истинным потомком Салазара. Смутное чувство того, что за ними наблюдают, проявилось во всей красе. Захотелось уйти подальше от этого проницательного, такого живого взгляда.

— Это дневник Слизерина! — вдруг сообщил Драко, занявшийся чтением пергамента на столе. — Он пишет о Равенкло. Он без ума от нее. «Ровена — суть душа, душа самой магии, отождествление жизни. Изумление ли судьбе презлейшей…», а, нет, «Изумляться ли судьбе презлейшей, что выбор ее падет на безбашенного храбреца Годрика, а не на меня, горечь от безответной любви познавшего?..». А знаешь, Поттер, многие старинные источники упоминают о чувствах Салазара к Ровене. У нас дома есть несколько рукописей. Они в лучшем виде, чем эти, отец хранит их под множеством сохранных заклятий, как зеницу ока…

— Пошли, — немного напряженно шепнул Поттер. — Нечисто тут что–то.

— Брось, Поттер, мы нашли Тайную Комнату Слизерина! — его возмущение можно было понять. — Да если бы Темный Лорд знал об этом месте, он все в этой комнате обратил бы в крестражи! Да и Салазар вовсе не был повернутым на чистокровности ублюдком, — Драко кивнул на записи. — Равена–то явно была полукровкой. Об этом он пишет дальше.

— Все равно мне здесь не нравится. Что–то не так.

— Уймись, — отмахнулся Драко и снова склонился над старой рукописью. — Заклинания показали, что все в порядке. Сейчас пойдем, только расшифрую последнее предложение.

Подавляя чувство тревоги, Гарри снова прошелся вдоль картин и оглянулся на портрет Салазара. Он готов был поклясться — портрет наблюдал за ним, и это не был эффект фотографии!

— Драко, мне не по себе, пошли!

— Некуда торопиться, юный волшебник, — вдруг проскрипел голос с холста. — Все тленно, все обратится в прах и пыль, вечно лишь время.

Побледневший Драко рывком оторвался от рун и отскочил к двери. Гарри унял дрожь в коленях от осознания происходящего и снова бросил взгляд на портрет. Очертания преобразились; теперь очень тяжело и медленно, словно в замедленной съемке, Салазар поднимался с нарисованного кресла и искал возможность встать у края холста, который не был совсем изъеден молью.

— С–салазар? — Гарри не был уверен, что говорил не на перселтанге.

— Портреты тоже стареют, сынок, — Слизерин говорил хрипло и невнятно, его черты плавали по треснувшим кускам краски. — Только призраки в отличие от нас живут вечно и ходят там, где хотят, а мы обращаемся в пыль и живем в каждой ее крупице до скончания мира. Нас никто не слышит и не видит. А по прошествии веков даже двигаться — и то бесполезно и не нужно.

— Что же ты не перешел на новый портрет? — справившись с голосом, поинтересовался Драко.