Седой, будто прочитав мои мысли, поднялся и указал стволом вперед и вверх.

— Вот туда он… полетел… — Последнее слово далось ему явно через силу. — Ветки обломаны.

Действительно — на высоте метров пяти-шести несколько толстых еловых лап были обломаны и свисали вниз на полосках коры. Что-то крупное и тяжелое продралось сквозь крону — причем продиралось оно снизу вверх, при этом не касаясь стволов.

Деревья еще хранили отпечаток аспекта. Что-то незнакомое. Точно не Огонь — я бы узнал. Не Лед, не Жизнь, не Смерть… и, пожалуй, не Хаос — хоть и не менее древнее и могучее.

— Пойдем, — Я поднялся и отряхнул от снег колено. — И не шумите. Что бы это ни было — оно вряд ли убралось далеко.

Идти по следу таинственной твари оказалось несложно. Не знаю, летел ли херувим дальше или снова опустился на землю и шагал через лес пешком — его магия понемногу приближалась, и я ее чувствовал. С каждой минутой — чуть отчетливее. Не сильнее, нет — именно отчетливее, будто настраивался слух, который прежде ловил только невнятный шум.

Чужая сила мерно пульсировала где-то впереди — живая и опасная.

А Тайга молчала. Ни птиц, ни треска веток, ни даже ветра — только едва слышный хруст хвои под ногами и журчание Черной, которая понемногу исчезала где-то позади. Деревья сомкнулись плотнее, и полумрак сгустился — хотя снаружи, за кронами, день был в самом разгаре.

Что-то поджидало нас там, впереди, и к этому чему-то хотелось на всякий случай подойти без лишнего шума. В своих людях я не сомневался, да и вольники не подвели — шли тихо. Краснолицый, при всей его нервозности, ступал мягко и почти неслышно, по-охотничьи, и ружье держал грамотно — стволом к земле, палец вдоль скобы. Молодой с перевязанной рукой отстал на пару шагов, но не оттого, что устал — просто приглядывал за левым флангом.

Мы шли минут двадцать, может, двадцать пять. Лес не менялся, но аспект — тот, незнакомый — становился ближе. Я шел по нему, как по следу. Будто нащупал в полумраке невидимую нить, и чем сильнее она натягивалась, тем больше хотелось ускорить шаг.

А потом кто-то поймал меня за плечо. Я дернулся, оборачиваясь, и уже готов был высказать краснолицему вольнику все, что о нем думаю, но тот вдруг приложил палец к губам и, вытянув руку, указал вперед.

Туда, где на небольшой поляне в полусотне шагов возвышалась огромная фигура.

Херувим больше не сиял — видимо, поэтому я его и не увидел, хоть мы и подошли чуть ли не вплотную. Зато ростом и правда оказался с три метра. Гусь не соврал — а может, даже слегка приуменьшил.

Могучая фигура, широкие плечи. И ручищи, которые были бы впору кузнецу, если бы кузнецы вырастали до размеров Святогора. Лицо херувима почти целиком скрывала густая борода — русая, спутанная, почти до середины груди. Вместо одежды — выцветшие лохмотья, которые держались на гигантском теле по одной лишь воле Матери — а может, кого-то из старых богов, если Перуну, Велесу или Триглаву вдруг вздумалось покровительствовать невесть откуда взявшейся твари.

Крылья тоже имелись. Только не белоснежные, как рассказывал Гусь, — скорее серовато-пепельные, словно застиранное полотно. Они свисали от лопаток до земли, опускаясь на мох — херувим то ли просто отдыхал, то ли так выдохся, что больше не мог держать их у тела.

Я бы скорее поставил на второе — вид у твари был не просто усталый — измученный. Перья — крупные, длинные — торчали в разные стороны, и вокруг херувима на поляне их было рассыпано несколько десятков.

Схватка оказалась не из легких.

— Матерь милосердная, — выдохнул Гусь над самым ухом. Шепотом, еле слышно. — Совсем устал, бедный. С бесом сражался. Смотрите, ваше сиятельство!

У ног херувима лежала неподвижная фигура. Такая же огромная и с крыльями — только перепончатыми, раскинутыми по земле. Голова беса была запрокинута, пасть оскалена, а остекленевшие глаза смотрели куда-то в небо над Тайгой. Чуть наклонившись, я увидел на темной шкуре длинные борозды. Три или четыре, глубокие, явно оставленные не когтями или зубами, а оружием — чем-то вроде клинка.

Который херувим держал в могучей руке.

Меч — длинный, без гарды, из какого-то незнакомого материала. Не металл — по крайней мере, не тот, что я знал. Клинок тускло поблескивал в рассеянном свете, как гладкий камень или старая кость, пролежавшая на земле год или два и отполированная дождями и ветром.

Странное оружие наверняка весило немногим меньше Крушителя — но херувим не выпустил его. Держал, будто ослабшие пальцы намертво приросли к рукояти. Похоже, после боя он вообще не шевелился — так и стоял, чуть наклонившись вперед.

А я смотрел и никак не мог понять, что вижу. Фигура херувима была человеческой — безупречно человеческой. Пропорции, сложение, черты лица — все как у сильного и крепкого мужчины, только увеличенного в несколько раз. Но именно это и вызывало ощущение, от которого по спине пробежал холодок.