– Когда я был совсем маленьким, Блаженная Мать Люмнос спасла меня от смерти. Я поклялся служить ей всю жизнь, защищать ее королевство и ее народ. Прежде я думал… – Лютер заглянул мне в глаза и, как и раньше, посмотрел словно сквозь меня, словно увидел нечто далеко за пределами моего взгляда, затих и покачал головой. – Неважно. – Он посмотрел на предмет, который держал в руках, потом протянул его мне. – Вот.

Я взяла записную книжку, маленькую, чуть больше моей ладони, с переплетом из хорошей, коньячного цвета кожи. Страницы оказались хрупкими, в крошечных заломах оттого, что их много раз переворачивали.

– Что это? – спросила я, открывая книжку.

Лютер промолчал.

На каждой странице было по наброску детского лица вместе с именем и описанием.

«Эммалин, новорожденная, отец – Петр из Дома Бенетт, мать – смертная Гарриет Билкингз. Глаза светло-голубые, волосы прямые белокурые, кожа светлая. Мать и дочь благополучно переправлены в Мерос».

«Дидрик, восемь месяцев, отец – смертный Карелл Дженкс, мать – Уилмора из Дома Алтиен. Глаза темно-синие, волосы густые рыжие, родимое пятно на левом локте. Отец и сын благополучно переправлены в Умброс».

«Заларик, семь лет, отец – Жан из Дома Гановерр, мать – смертная Пенна Грейстолл. Глаза темно-синие со светлыми крапинками, волосы черные вьющиеся, кожа темно-коричневая. Мать казнена. Ребенок благополучно переправлен в Умброс».

Подобных страниц было бесчисленное множество. Большинство записей касалось новорожденных, попадались и о тех, кто постарше, реже – о подростках и лишь одна о взрослом человеке.

Стук моего сердца стал оглушительным.

Ближе к концу книжки драная алая ленточка обозначала новый раздел. На первый взгляд его содержание не отличалось от основного – лица, имена, описания, но каждая страница там перечеркивалась жирным красным крестом. На каждой отсутствовала заключительная фраза: «Благополучно переправлен».

– Лютер, что это? – тише спросила я.

– Мое покаяние.

Наши взгляды встретились, боль в глазах Лютера врезалась в меня лучше любого ножа.

– Ты обвинила меня в том, что я как Страж Законов казнил детей-полукровок, а я обвинение отверг.

– Ты их вывез, – пролепетала я. – Всех тех детей… Ты не убил их, а вывез из Люмноса.

Лютер медленно кивнул и опустил плечи, словно много-много лет задерживал дыхание, а теперь смог выдохнуть.

– А дети, записанные в конце книжки? Там страницы перечеркнуты красным крестом.

– Их я не спас, – ответил Лютер, и в каждом ужасном слове звучало глубокое сожаление.

Я листала книжку, не в силах оторвать взгляд от мини-зарисовок. Лютеру удалось запечатлеть боль детей, брошенных родителями, королем, родиной.

Таким ребенком могла быть я. Таким ребенком стала бы я, не спрячь меня мама среди смертных. Как бы я ни злилась на ее секреты, нельзя было отрицать, что они спасли мне жизнь.

– Эта записная книжка – мой смертный приговор, – тихо добавил Лютер. – В ней доказательство измены, совершенной сотни раз. Даже если ты простишь меня, как королева, другие позаботятся, чтобы я получил по заслугам.

– Никогда! – выпалила я и прижала книжку к груди, словно стараясь защитить. – Я никогда не расскажу об этом. Никому и никогда.

– Знаю. Я доверяю тебе.

Я вгляделась в лицо Лютера, в его вечно бесстрастные черты, стараясь найти какое-то объяснение мужчине, постоянно попиравшему мои суждения.

– Лютер, почему ты мне сейчас об этом рассказываешь? Как это связано с Генри?

Лютер задвигал челюстью: продолжать ему, похоже, не хотелось.

– Если ты твердо настроена вступить в этот брак, я тебя поддержу. Но служить тебе с честью значит высказаться начистоту. Потомки не примут смертного короля, Ваше Величество. Даже в качестве консорта.

Я ощетинилась:

– Я в их разрешении не нуждаюсь.

Черты лица Лютера заострились, как стекло.

– Позволь мне выразиться яснее. Если на Балу Интронизации ты представишь Генри как своего суженого, он не переживет Обряд Коронации. Дома не остановятся ни перед чем, чтобы не подпустить к трону смертного. Монарших предназначенцев они и за куда меньшее уничтожали.

У меня сердце замерло, во рту появился вкус пепла.

Лютер приблизился ко мне, прижал руку к записной книжке, лежащей у меня на ладонях, и легонько коснулся моего запястья пальцами:

– Книжку я тебе показал, чтобы ты поняла: говорю я не из предубеждения. Я жизнью рискнул бы, чтобы защитить смертного. Я уже рисковал и не единожды. – Голос Лютера смягчился. – Но если ты решишься на этот шаг, боюсь, Генри и армия Эмариона не защитит. А я не желаю, чтобы еще один человек в нашем королевстве погибал из-за своего происхождения.

Я должна была спорить, орать, что ханжи меня насилием не запугают; клясться, что спалю королевство дотла, если кто-то попробует обидеть Генри.

Но, наверное, в глубине души я уже знала правду, потому что сердцем чувствовала лишь невыносимую тяжесть, горюя о потере, которую мой разум принимать отказывался.

– Ты хочешь сказать, что я должна его отпустить, – оцепенело проговорила я.

– Это не мое дело.

– Лютер, не веди себя как мой советник. Будь моим другом. – Я посмотрела на него горящими глазами. – Хочешь сказать, я должна его бросить?