Он переползает на меня и входит глубоко, уткнувшись головой мне в плечо, а я морщу лицо и смотрю в потолок. Он двигается медленно, осторожно, словно я хрупкая. Он всегда говорил, что любит видеть мою уязвимость. Вот я — как на огромном экране. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько незащищенной. Безоружной.

Его тело разогревается, и он двигается медленно, подводя себя ближе. Он разводит колени шире и обхватывает моими ногами свои бедра, но у меня нет ни единого шанса дойти до пика сегодня. Как я могу чувствовать физическое удовольствие, когда мне так больно? Он мог бы так же вонзать мне нож в сердце — ощущения были бы те же.

Илья удерживается глубоко и вздрагивает, когда его накрывает. Его губы скользят вверх и вниз по моей шее — нежная песня любви и привязанности.

Я смотрю в потолок. Я чувствую, как горячая одинокая слеза скатывается по моему лицу и затекает в ухо.

Илья откатывается с меня и падает на спину, косится в мою сторону, видит мои слезы — и закрывает лицо предплечьем, словно защищаясь. Он не может со мной справиться. Или не хочет.

Спустя какое-то время он шепчет:

— Спи, милая.

Я молчу и смотрю в потолок, а мое сердце рассыпается на миллион кусочков. Проваливай из моей жизни.

Утренние лучи просачиваются через жалюзи. Я лежу и смотрю, как он надевает костюм. Мой нежный Илья исчезает. Утром снова приходит Илья Мельников — холодный, собранный. И я даже рада. Его легче ненавидеть.

— Когда ты вернешься? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает он, натягивая пиджак.

Илья даже не смотрит на меня. Он проверяет карманы, будто боится что-то забыть. Я должна бы спросить: «Можно мне вернуть мое сердце, перед тем как уйдешь?» Он носит его с собой с первой ночи, даже не стесняясь.

Его глаза находят меня через комнату. Я заставляю себя улыбнуться.

— Хорошей поездки.

— Я не хочу ехать, — шепчет он.

— Но ты поедешь.

Мы смотрим друг на друга. Потом он будто принимает внутреннее решение, закрывает глаза.

— Прощай, Катя, — тихо говорит он.

— Прощай, Илья.

Он подходит, берет мое лицо в ладони и целует меня. И на этот раз это его лицо сжимается от боли, он понимает: если он уйдет так, то мы расстаемся. И, не сказав ни слова, он разворачивается и выходит. Дверь тихо щелкает.

Я тяжело вздыхаю.

Он все-таки ушел.

Глава 23

Дождь льет как из ведра. Я поднимаюсь по трапу в самолет так, будто иду на каторгу.

— Добрый день, Илья Сергеевич, — улыбается пилот.

— Здравствуйте, — я стряхиваю воду с зонта и складываю его.

— Вылетаем через пятнадцать минут. Хорошего полета.

— Спасибо.

Я прохожу в салон и сажусь на свое привычное место. Ну, давай уже, лети.

Телефон коротко пиликает. Я бросаю взгляд на экран.

Катя.

Открываю сообщение — и мрачнею. Ссылка на песню: «Never Enough».

Ну, конечно. Я провожу ладонью по лицу. Потом, как ни сопротивляюсь, любопытство побеждает: надеваю наушники и нажимаю «play».

Песня медленная. Про любовь. Про потерю. Я откидываюсь на спинку и тяжело выдыхаю. Хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Ну, давай, лети уже!

— Илья Сергеевич, — улыбается официант. — Мы вас ждем. Госпожа Бушуева уже здесь.

Я киваю.

— Спасибо.

— Прошу в отдельный зал.

Я иду за ним через стеклянную галерею. Под потолком гирлянды огоньков, стол накрыт на двоих, свечи, камин.

И она сидит одна. Поднимает голову — и наши взгляды встречаются.

— Здравствуйте, — мягко улыбается она.

И у меня внутри все переворачивается. Она… ослепительная.

— Здравствуйте, — я хмурюсь, потому что она заставляет меня нервничать. В животе — странное, мальчишеское чувство. — Простите, что опоздал.

Она смотрит на меня своими огромными глазами.

— Лучше поздно, чем никогда.

Катя

Я сижу у окна и смотрю, как дождь превращает улицу в серую кашу. Даже погода — как я. Тяжелая. Мокрая. Сломанная. Я смотрю на часы. Илья уже в Сочи. И у меня в голове снова и снова возникает картинка: они сидят в какой-нибудь красивом, уютном месте, смотрят друг другу в глаза, улыбаются, как в кино. Я в аду.

— Все ли вам нравится? — осторожно спрашивает официант.

— А? — я опускаю взгляд на нетронутую остывшую пасту. — Да… простите. Я просто… — беру вилку, заставляю себя улыбнуться. — Немного не здесь.

— Может, вина? — он улыбается так, будто хочет меня спасти.

— Да, — киваю. — Это было бы… хорошо.

Он приподнимает бровь, ждет уточнения.

— Что? — хрипло спрашиваю я.

— Какое вино вы хотите?

Я моргаю, смущенно качаю головой.

— Не знаю. Выберите сами.

— Конечно.

Он уходит, а я запихиваю в рот вилку с пастой. И меня тут же мутит так, что я сжимаю зубы, чтобы не вырвало. Я заставляю себя проглотить. Есть — последнее, что я могу сейчас делать.

Домой тоже не хочу. Потому что там Даня с Ритой, и мне придется либо изображать, что все нормально, либо врать еще раз, либо сказать правду. Ни на то, ни на другое у меня нет сил. Лучше я просто подожду, пока они уснут. Так проще.