То, что мама вскрикнула «о боже» на корейском, показывает, насколько она впечатлена.

— Вы целовались? — спрашивает она, вызывая у меня очередной приступ смеха. Я киваю, и она буквально подпрыгивает на месте. Выхватывает щетку из моих рук и восклицает: — Рассказывай!

— Это было интенсивно, — признаюсь я. — Я была ошеломлена.

— U-wa… — бормочет мама («вау»). Счастливая улыбка озаряет её лицо. — Я рада, моя Хана. Ты заслуживаешь мужчину, который вскружит тебе голову так же, как твой отец когда-то вскружил её мне.

История любви моих родителей — моя самая любимая, и из-за них у меня завышенные ожидания. Не желая, чтобы она заранее обнадеживала себя, я говорю:

— Посмотрим, как всё сложится. Хорошо? Пойдешь со мной на маникюр?

Мама осматривает мои руки и кивает.

— Да, твои руки отчаянно нуждаются в уходе.

— Я позвоню и узнаю, на какое время можно записаться.

Оставив маму собираться, я возвращаюсь в свою комнату. Взяв телефон, который заряжался у кровати, я вижу пропущенный.

Тристан.

Я еще раздумываю, стоит ли перезванивать, когда телефон начинает вибрировать в руке. Улыбка трогает мои губы — на экране высвечивается имя Тристана. Прежде чем звонок перейдет на голосовую почту, я отвечаю:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — его голос рокочет в трубке.

Он звучит как-то взволнованно, и я спрашиваю:

— Плохое начало дня?

— Нет, как раз наоборот. — Я слышу, как он двигается, а затем звук становится таким, будто он на улице. — Я просто хотел услышать твой голос перед тем, как приступлю к работе.

На заднем плане слышен какой-то стук, и я спрашиваю:

— Ты в офисе?

— Нет, встречаюсь кое с кем. Какие планы на день?

— Собираюсь провести время с мамой.

— Хорошо, — шепчет он. — Ты всё еще настроена ждать восемь месяцев?

— Да, — отвечаю я. — Ничто не заставит меня передумать.

— Я буду ждать… не очень-то терпеливо.

От решимости в его голосе внутри всё замирает.

— Спасибо.

— До встречи, Хана.

Разговор окончен, а я обнаруживаю, что стою с дурацкой улыбкой на лице.

«Что ты там говорила?» — поддразнивает меня разум.

«Ты заинтригована им так же сильно, как и я», — огрызается в ответ сердце.

У меня такое чувство, что Тристан станет либо моей первой любовью, либо моим величайшим сожалением. Но это покажет только время.

ТРИСТАН

Убрав телефон в карман, я возвращаюсь вглубь склада.

— На чем мы остановились? — спрашиваю я, постукивая бейсбольной битой по ноге.

Алексей издает мрачный смешок. — Ты как раз собирался рассказать мне, зачем я притащил сюда этого человека.

Если Райкер — моя совесть и светлая сторона моего зла, то Алексей — это всё то, чем я сам жажду быть.

Тьма. Беспощадность. Смертоносность.

У него нет морального компаса, который бы им управлял. Он живет только по одному закону — защищай тех, кого любишь. К счастью, я вхожу в категорию его лучших друзей, потому что мне бы очень не хотелось оказаться под прицелом его пушки.

Алексей Козлов один из лучших наемных убийц в мире, и на его фоне то, что я собираюсь сделать, выглядит детской забавой.

С помощью биты я указываю на мистера Баллмера.

— Я слышал слухи.

Старик выглядит так, будто сейчас обделается, а я ведь еще даже не начал.

— Да? — Алексей отстраняется от своего бронированного внедорожника, на который опирался. — Какого рода слухи?

— У мистера Баллмера, — рычу я, поднося биту к его подбородку, — извращенный вкус на молоденьких девочек.

Я перевожу взгляд на Алексея, и он тут же заходит к Баллмеру справа. Он качает головой, глядя на старика.

— Тц-тц... срываешь цветы прежде, чем они успели расцвести?

Мистер Баллмер скулит из-за кляпа во рту. Мне кажется, я слышу, как он бормочет: «Пожалуйста».

Я навел справки о Баллмере, и то, что он оказался никем иным как педофилом, только усилило мою ярость. Он ни за что не прикоснется к Хане.

Вскинув биту на плечо, я качаю головой. — Ты тронул не ту девушку.

Баллмер неистово мотает головой, мыча что-то невнятное.

— Левая рука, верно? — спрашиваю я. Прежде чем он успевает промычать очередное дерьмо, которое я не намерен слушать, я обрушиваю биту на его левую руку, привязанную к подлокотнику. От удара он взвывает от боли.

Алексей разражается смехом.

— Один удар, и он уже обмочился. — Он с отвращением качает головой.

Приложив больше силы, я наношу еще один удар по руке Баллмера, рассекая кожу до жировой прослойки. Как только я вижу кровь, я начинаю бить, пока от руки не остается ничего, кроме месива из костей и окровавленной плоти.

Я делаю паузу, чтобы перевести дух, и смотрю на вопящего человека.

— Пусть это будет предупреждением, — процеживаю я сквозь зубы. Наклонившись ближе, с удовлетворенной ухмылкой я шиплю:

— В следующий раз я не буду таким мягким.