Он взял её ступни обеими руками, прижал к своему члену и начал тереться, двигаясь вверх-вниз, как будто она — не женщина, а святыня, о которую он может молиться только кожей. Его стоны стали глубже, прерывистее. Глаза были закрыты, губы приоткрыты, лоб блестел от пота. Всё его тело говорило одно: я больше не могу.

Ева смотрела на него сверху вниз, чувствуя, как внутри неё расправляется нечто хищное. Превосходство — сладкое, как вино на голодный желудок. Он был её — на коленях, в стонах, в движениях. Он дрожал. Он терся о неё, как о последнюю надежду.

Он замер на секунду и прошептал — глухо, почти на вдохе:

— Позволь… пожалуйста… помоги…

Она поняла. Не слова — желание. И повела пальцами ног по его члену — сначала неуверенно, будто примеряясь, как инструменту. Потом — увереннее. Скользила, нажимала, обвивала, чувствовала, как он пульсирует, как всё ближе… как становится тёплым, почти горячим от напряжения.

Его рука сжала её лодыжку. Второй он направлял себя, но движения были отрывистыми, рваными — он уже был на грани. Ева ловила ритм его дыхания. И вдруг ощутила — всё. Он напрягся, выгнулся, сжал зубы и… кончил.

Сперма выстрелила мощной струёй — первая капля ударила в свод её стопы, вторая — в пальцы. Он продолжал дрочить, уже почти в истерике, выжимая из себя остатки, с хрипами, с дрожью. Белые капли ложились на её кожу — горячие, липкие, медленные. Он всхлипывал. Он был счастлив.

А Ева смотрела. И не могла больше ждать.

Одна рука скользнула между её ног. Она не торопилась. Провела по клитору — один раз. Ещё. Пульс нарастал. Палец лёг на нужную точку, и она начала круговое движение — медленно, но с внутренним знанием, куда ведёт путь. Жидкость уже стекала по бёдрам, и в ней — не было стыда. Только предвкушение.

Он лежал у её ног — лицом к полу, кончивший, исчерпанный. Но она — только начинала. Внутри всё сжималось, пульсировало, приближалось к краю.

Да… ещё… сейчас…

Оргазм накрыл её резко. Глубоко. С телом, которое не содрогалось, а будто растекалось. Ни крика, ни слов. Только дыхание — обрывающееся. Грудь — тяжёлая. Бёдра — дрожащие. Глаза — полузакрытые. Она сжалась вся, как спираль. И отпустила.

На её ступнях — сперма.

Между ног — влага, горячая и густая.

В теле — тишина.

Она медленно откинулась назад, положила голову на спинку кресла. Ладони — на подлокотники. Он всё ещё лежал внизу, у её ног, дыша громко, неровно, как животное после бега.

А Ева… улыбнулась. Едва заметно.

* * * * *

После — тишина. Мужчина остался на коленях, с опущенной головой, будто всё ещё служил ей дыханием. Ева сидела неподвижно, ощущая, как пульсация в теле медленно стихает, но не исчезает — она впиталась в кожу, в мышцы, в саму походку. Помощница появилась бесшумно, как тень, подала мягкое полотенце, но Ева не потянулась к нему. Ей не хотелось стирать следы — спермы, масла, желания. Её кожа всё ещё дышала этим ритуалом.

Она встала медленно, без суеты. Пальто снова обвило тело, но не скрыло ощущений. Внутри всё ещё вибрировало — ноги, живот, грудь. Казалось, любое прикосновение — даже ветер — может снова довести до оргазма. Это было не возбуждение, а новая форма чувствительности. Я стала проводником. Язык — ступнями.

Коридор встретил её тишиной. Всё было знакомо, но воспринималось иначе — каждый звук казался глубже, каждый шаг — увереннее. Женщина в чёрном шла чуть впереди, но не оборачивалась. Она знала — теперь Ева не нуждается в сопровождении. Она шла сама.

На улице — мягкий свет фонарей, шорох шин по мостовой, прохладный воздух. Тот же Париж. Те же запахи: мокрый камень, воск, кожаные перчатки. Но внутри — тишина. Не опустошение, а наполненность. Как после долгого, сладкого сна, из которого не хочется просыпаться, чтобы не потерять ощущение, что всё возможно.

Каждый урок впитывается в кожу, — подумала она.

Сегодня — урок ног. И он останется с ней навсегда.

Глава 7. День вина

Утро тянулось лениво, как капля мёда по стеклу. Туман стелился низко, укутывая виноградники мягкой вуалью. За окном мелькали тонкие линии, уходящие в дымку, — будто кто-то провёл по холмам рукой, оставив след из серебра. Bentley Mulsanne скользил по дороге плавно, без рывков. В салоне пахло кожей, дорогими духами и кофе, который водитель поставил в подстаканник заранее. Музыка не играла — только ровное урчание мотора и дыхание Евы.

Она сидела на заднем сиденье, чуть откинувшись, взгляд — в окно. На ней было платье из плотного шёлка цвета старого вина, приталенное, с открытыми ключицами. На запястье — часы Jaeger-LeCoultre, тонкие, как линия вены под кожей. Серьги — бриллианты в белом золоте, легкие, но заметные. На пальце — кольцо матери с изумрудом, единственное, что она никогда не снимала. Всё в ней было безупречно, от гладкой укладки до мягкого блеска лака на ногтях.