— Вы можете переодеться и идти домой. Следующая встреча — в четверг.

Ева молча встала.

Повязку сняли. Свет показался слишком резким, как после долгого сна.

Она прошла в раздевалку. Не глядя в зеркало. Не вытирая губ.

На выходе из особняка — тот же мягкий свет фонарей. Та же машина.

Тот же Париж.

Но внутри всё было другим.

На выходе из особняка — тот же мягкий свет фонарей. Та же машина.

Тот же Париж.

Но внутри всё было другим.

Её губы всё ещё покалывали.

Как после слишком долгого поцелуя.

Как после слов, которые не были сказаны.

И Ева знала — назад пути уже нет.

Только вперёд.

К следующему уроку.

Она ехала молча, прислонясь щекой к прохладному стеклу. Машина двигалась мягко, почти бесшумно, как будто берегла её тишину.

На лице ещё оставалась сперма — тонкая плёнка, подсыхающая в уголках губ.

Но она не вытирала. Не думала об этом.

Пусть останется. Хотя бы чуть‑чуть.

Это было как послевкусие дорогого вина — не для других, для себя.

Каждое движение губ напоминало, что они были использованы. Что их слушали.

И ей это понравилось. Даже больше, чем она могла признать.

Дом встретил темнотой. Ни огней, ни звуков.

Она не пошла сразу в душ.

Прошла в спальню. Села перед зеркалом.

Посмотрела на губы. На кожу. На следы.

И улыбнулась — медленно, лениво, как женщина, которую только что узнали заново.

Это было… вкусно.

Хочу ещё.

Она встанет под воду позже. Когда будет готова смыть.

Но пока — пусть побудет.

На губах.

В памяти.

И внутри.

Глава 5. Благотворительный бал

Сегодня в Париже проходил ежегодный Бал благотворителей — одно из тех событий, где роскошь притворяется добродетелью, а улыбки стоят дороже бриллиантов. Все говорили, что этот вечер станет главным светским событием января: театр, музыка, коллекционеры, артисты, благородные речи о культуре и спасении искусства. Для большинства это был просто повод показаться, для кого-то — возможность заключить нужное соглашение за бокалом шампанского. Для Евы — проверка, сможет ли она снова войти в прежний мир, не выдав, что внутри всё изменилось.

Парижский вечер был безупречен, как сцена, отрепетированная до последней ноты. Белые колонны особняка отражали свет фонарей, воздух пах дорогими духами и подогретым шампанским. Габриэль вышел ей навстречу — в безупречном смокинге, спокойный, с тем самым чуть насмешливым взглядом, который всегда ставил границу между флиртом и властью. Ева шагнула из машины, платье цвета шампанского мягко колыхнулось у лодыжек. На открытой спине дрожала тень света от вспышек камер.

Она улыбалась легко, как привыкла. Пальцы касались его рукава, как будто случайно. Смеялась, кивала, здоровалась — всё по правилам светского ритуала, где каждый жест должен выглядеть естественно, даже если внутри пустота. Только она одна знала, что под шелком её кожа всё ещё помнит тепло чужого дыхания — след, который не смоешь шампанским и аплодисментами. Мир тот же. Но я — нет.

Они вошли в зал. Скрипки играли Массне, хрусталь звенел от бокалов, дамы в бриллиантах ослепительно улыбались друг другу, словно соревнуясь в сиянии. Мужчины — политики, коллекционеры, артисты — говорили громко, произносили красивые слова о благотворительности, о культуре, о будущем. Всё было слишком блестяще, слишком выверено. И всё равно — пахло скукой.

Ева поймала взгляд одной из женщин в зеркале напротив и вдруг поняла, как странно они все похожи — лица, улыбки, позы, маски. Она привыкла быть одной из них, но теперь, стоя рядом с Габриэлем, чувствовала себя как актриса, играющая в пьесе, где роль давно утратила смысл. Если бы они знали, где я была вчера. Что чувствовали мои губы. Как пахло то, чего здесь никогда не будет.

* * * * *

Под сводами зала горели сотни огней, отражаясь в хрустальных люстрах, как в расплавленном шампанском. Всё вокруг сияло — бокалы, улыбки, золото карточек на столах. Ведущие сменяли друг друга, произносили витиеватые тосты, гости смеялись слишком громко, женщины поправляли бриллианты, мужчины — галстуки, будто подтверждая свой статус каждым движением. Музыка лилась ровно, без страсти, как отрепетированная вежливость.

Ева шла рядом с Габриэлем, чуть позади — как будто между ними была не светская дистанция, а невидимая пауза после прикосновения. Мужчины оборачивались, взглядом скользили по её плечам, по спине, по изгибу бедра. Раньше ей это нравилось — внимание, власть, ощущение игры. Сегодня — ничего. Только лёгкое раздражение. Они смотрят, а видят не меня. Я теперь — про другое.