Она поймала своё отражение в зеркале у колонны и замерла. Макияж идеален, улыбка правильная, жесты выверены. Но взгляд — чужой. Глубже, тише, внимательнее, чем прежде. Ей показалось, будто губы чуть дрожат, как после вина, хотя она почти не пила. И вдруг — ощущение. Почти осязаемое. Тепло, которое вспыхнуло на губах, будто память о вчерашнем уроке всё ещё не стерлась. Вкус спермы, оставшийся в подсознании, возвращался откуда-то изнутри, как воспоминание, от которого не избавиться.

Тело отозвалось. Незаметно, под шелком платья, между бёдер стало влажно — едва ощутимо, но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Ева сделала глоток шампанского, словно желая запечатать это ощущение внутри. Никто не заметил. Вокруг всё было прежним — смех, аплодисменты, музыка. Только она знала, что мир тронулся, и внутри неё просыпалось что-то, чему здесь не место. Кто я теперь — женщина или тело, которое научилось слушать губами?

* * * * *

На сцене появилась женщина в белом платье, с ослепительно гладкими волосами и голосом, способным заставить дрожать даже стекло. Оркестр за её спиной был безупречен — каждая нота, каждый вздох под контролем. Свет падал сверху мягкими бликами, и зал будто растворился в звуке. Шампанское в бокалах мерцало, как жидкое золото, аплодисменты взрывались волнами. Всё выглядело идеально — как картина, которую никто не смеет тронуть.

Ева сидела неподвижно. Видела, как рядом женщины наклоняются друг к другу, как мужчины улыбаются, слегка касаясь ладонями запястий своих спутниц. Всё это казалось ей слишком телесным, слишком громким, как будто весь мир кричал о чувственности, не понимая, что такое настоящая. Слишком много тел. Слишком мало чувств.

Музыка текла сквозь неё, но не касалась. Она чувствовала, как дрожит бокал в пальцах — не от страсти, а от внутреннего расфокуса. Всё внутри неё было занято другим — вчерашним дыханием, теплом, приказом не соси, целуй, который до сих пор отзывался в теле, как эхом.

Габриэль склонился ближе. Его дыхание коснулось её шеи.

— Ты сегодня… не здесь, — тихо сказал он.

Ева улыбнулась, не отводя взгляда от сцены.

— Может, я просто стала другой, — ответила она.

И впервые поняла, что это правда.

* * * * *

Они вышли на террасу, где воздух пах ночным Парижем — смесью камня, дыма и зимнего неба. Внизу звенели редкие такси, на горизонте дрожали огни Сены. Ева сняла перчатки, провела ладонью по перилам. Холод приятно жёг кожу, возвращая к реальности. Габриэль закурил, сделал короткую затяжку, протянул ей бокал шампанского.

— Ну что, — сказал он, не глядя прямо, — как прошёл твой “первый опыт”?

Ева улыбнулась краем губ.

— А ты уверен, что хочешь это знать?

— Я всегда хочу знать. Тем более — если ты рассказываешь.

Она сделала глоток, посмотрела в небо. Пауза была долгой, густой.

— Меня завязали. Сказали, чтобы я слушала губами. Не трогала. Не говорила. Только чувствовала. — Она произнесла это спокойно, как будто читала чужой текст. — Он… поцеловал. Один раз, потом снова. Сначала просто, потом глубже. Как будто изучал мой вкус, а не тело.

Габриэль слушал, не перебивая. Его лицо оставалось почти неподвижным, только глаза стали внимательнее, чуть темнее.

— И? — спросил он тихо.

— Потом велел опуститься на колени. Я думала, он просто… будет играть. Но нет. Он использовал мой рот. Как инструмент. Медленно, без грубости. И это… было странно. Не унизительно, а… будто меня учили новому языку.

Она замолчала, посмотрела на него и вдруг усмехнулась:

— Знаешь, у него член был нормальный. Средний. А твой в мой рот вообще не помещается.

Габриэль рассмеялся, чуть прикрыв глаза.

— Не я виноват, — сказал он. — Это мать-природа. Зато, как показывает практика, многим девушкам мой размер нравится.

— Скромно, — усмехнулась она. — Ты сейчас звучишь, как мужчина, уверенный, что каждая обязана оценить.

— Нет, — он сделал глоток вина, — просто я умею быть благодарным за те, кто оценивает.

Ева улыбнулась — мягко, без издёвки.

— Ну что ж, добавь меня в список благодарных. Но не как женщину. Как исследовательницу.

— Исследовательницу?

— Да. Теперь я понимаю, как мало знала. Вчера меня учили губами. Сегодня — снова говорить.

Он кивнул, посмотрел на неё долго.

— Значит, тебе понравилось.

— Не совсем. Это не про “понравилось”. Это… как будто открыли дверь, за которой я всё время стояла, но не решалась войти.

Габриэль улыбнулся, стряхнул пепел в бокал.

— Похоже, ты начинаешь понимать, зачем ты там.

— Может быть. Или просто мне больше нечего терять.

— О, поверь, — он наклонился ближе, — терять есть всегда что. Особенно когда ты только начала играть.

Она посмотрела на него в полутьме, и между ними на секунду зависло что-то неуловимое — не флирт, не влечение, а странное узнавание. Он понимает. Не осуждает. Не хочет исправить.

Ветер шевельнул её волосы, и она вдруг рассмеялась — легко, по-настоящему.

— Ты невозможный.

— А ты — опасная, — ответил он. — В тебе слишком много жизни для одного рта.

Их смех растворился в ночи, мягко, как звук лопнувшего пузыря шампанского.