— Знаешь, — сказал Габриэль, чуть тише, чем прежде, — странно слушать тебя. Потому что мой первый опыт в клубе был почти таким же. Только наоборот.

Ева подняла взгляд.

— Наоборот?

— Да. Меня тогда тоже завязали. Тоже сказали: «Не двигайся. Не говори. Чувствуй». Только это делала девушка. Я не видел её лица. Сначала она просто целовала — медленно, будто проверяла, дышу ли я. Потом… — он усмехнулся, делая паузу, — потом я лизал её. Так же, как ты сегодня описала. Без спешки. Без слов. Просто вкус, дыхание и тепло.

Ева прищурилась, опершись локтем о перила. В её взгляде вспыхнул интерес — не ревность, не удивление, а та внутренняя искра, что появляется, когда вдруг понимаешь: вы оба — часть одного тайного языка.

— Значит, у нас схожие задания, — сказала она. — Целоваться и слушать телом. Забавно. Может, нас готовят к чему-то одному?

— Возможно, — протянул он, играя бокалом, — но в PULSE ничего не бывает случайно.

Она наклонилась чуть ближе.

— И что будет дальше? — спросила, почти шёпотом, с тем любопытством, которое больше похоже на влечение.

Габриэль посмотрел на неё спокойно, чуть приподнял уголок губ.

— Не скажу. Пусть будет интрига.

— Ты просто не знаешь.

— Возможно, — усмехнулся он. — А возможно, знаю, но хочу, чтобы ты дошла туда сама.

Она улыбнулась, глядя на него поверх бокала, и в этот момент Париж показался нереально тихим. Ветер тронул её волосы, а где-то вдали гул города растворился в звоне бокалов и музыке. Ева почувствовала, как лёгкая дрожь снова прошла по губам, будто там ещё хранился вчерашний след.

Если он тоже проходил это… значит, мы на одной дороге. Только никто не знает, куда она ведёт

* * * * *

Бал подходил к финалу. Оркестр сменился мягким джазом, гости неспешно расходились, унося с собой улыбки, визитки и ощущение собственной значимости. Воздух в зале стал плотным — запах духов, табака и дорогого вина смешался с усталостью вечера. На сцене объявили итоги аукциона, и когда назвали имя Евы Лоран, на мгновение стихли даже аплодисменты. Она пожертвовала два миллиона долларов — на восстановление старого театра в Лионе. Без пафоса, без речи. Просто жест — точный, холодный, как штрих в картине.

Габриэль усмехнулся, наклонился к ней:

— Щедро. Даже для тебя.

— Деньги — единственное, что здесь ещё вызывает уважение, — ответила она спокойно. — Пусть думают, что я добрая. Это безопаснее.

Они вышли в холл, где горели последние свечи. Он помог ей надеть меховую накидку, и этот короткий жест оказался неожиданно интимным — не от прикосновения, а от тишины между ними. У входа уже ждала машина.

В салоне — полумрак и покой. Он сел рядом на минуту, потом вышел первым, как всегда, не оглядываясь. Водитель открыл ей дверь.

— До завтра, — сказал Габриэль, слегка улыбнувшись. — Кажется, твой четверг будет интереснее моего.

Ева не ответила. Только кивнула и посмотрела вслед.

Машина тронулась. Париж за окном сиял, как витрина, — свет, отражения, лица в стекле. Всё казалось прежним, но внутри было гулко, будто звук ушёл из пространства. Губы чуть пульсировали — память о чужом дыхании, о словах не вытирай, ощути.

Она провела пальцем по нижней губе — медленно, будто проверяя, всё ли это было на самом деле. Потом откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза.

Завтра — четверг. Следующий эксперимент.

Глава 6. Поклонение ногам

Четверг. Вечер.

Ева вышла из машины. Воздух был прохладным, неподвижным — пахло древесиной, свечным воском и тем самым терпким ароматом, который впитывается в камень за десятилетия. Дорога до особняка показалась короче, чем в прошлый раз. Ворота уже были открыты. Охрана кивнула молча — взгляд узнающий, уважительный, без эмоций. Здесь её уже ждали.

Сегодня Ева решила надеть только пальто — и больше ничего. Даже сама удивилась этому порыву. Без привычных деталей — белья, духов, украшений — она чувствовала себя обнажённой ещё до того, как сняла одежду. Это была не демонстрация, а вызов самой себе. Странное, пьянящее ощущение — идти туда, где будут раз исследовать её тело.

Особняк впустил её без звука. Холл был освещён мягко — свет исходил от свечей в старинных канделябрах, пламя покачивалось от сквозняка, но не гасло. Всё выглядело так же, как в прошлый раз, но чувствовалось иначе — теперь не было тревоги. Было ожидание. Телу не нужно было адаптироваться. Оно уже знало, куда идёт.

Она подошла к лестнице. Винтажные ступени — широкие, с деревянными перилами, покрытыми слоем лака, в котором отражался огонь. Ева шла медленно, не торопясь, ощущая, как сердце отбивает ровный, чуть ускоренный ритм. Ступни пружинили, пальцы ног ловили поверхность. Она шла — как по сцене, как по собственной тени. И чувствовала: с каждым шагом прежняя Ева оставалась внизу.