День, которого Виви-Энн так ждала, 25 января, все никак не наступал. Когда он наконец пришел, она проснулась раньше обычного. Задолго до того, как рассвет озарил небо, она откинула одеяло и встала с кровати. В холодной темноте комнаты надела прорезиненный комбинезон и шерстяную шапку. Взяла пару поношенных кожаных рабочих перчаток, влезла в высокие резиновые сапоги и вышла на улицу.

В принципе, кормить лошадей ей не нужно. Покормил бы помощник, которого недавно наняли. Но почему бы не сделать что-нибудь полезное, если ей все равно не заснуть.

Луны не было, и Виви-Энн видела лишь серебристый призрачный парок от собственного дыхания, но она лучше всего на свете знала, где что расположено на отцовской земле.

Уотерс-Эдж.

Больше ста лет назад ее прадедушка застолбил этот участок и основал городок Ойстер-Шорс.

Другие мужчины выбрали более населенные участки, куда легче было добраться, но только не Абелярд Грей. На пути сюда он пересек опасные равнины, одного его сына убили индейцы, второго – грипп, а он все ехал и ехал на Запад, его влекла мечта об этом диком, уединенном уголке вечнозеленого штата Вашингтон. И выбрал он потрясающе красивую землю, сто двадцать пять акров, уместившихся между теплыми синими водами Худ-Канала и поросшими лесом холмами.

Виви-Энн поднялась по холму к конюшне, построенной десять лет назад. Под высоким бревенчатым потолком дощатой перегородкой отделялась просторная зона для выездки, а с двух сторон, восточной и западной, были устроены двенадцать стойл. Виви-Энн открыла тяжелую раздвижную дверь, свет над головой включился с таким звуком, будто кто-то щелкнул пальцами, и лошади тут же заволновались, радостно заржали, сообщая, что хотят есть.

Весь следующий час она отрывала клоки сена от рулонов, хранившихся под навесом, складывала их в ржавую тачку и развозила по неровным цементным проходам. У последнего стойла на деревянной, изготовленной по особому заказу табличке значилось официальное, редко используемое имя ее кобылы: Голубая Ленточка Клементины.

– Привет, девочка, – сказала она, отпирая дощатую дверь.

Тихонько заржав, Клем приблизилась к ней и загребла охапку сена из тачки.

Виви-Энн бросила сено в железные ясли и закрыла за собой дверь. Пока Клем ела, Виви-Энн стояла рядом, поглаживая ее по шелковистой шее.

– Ты готова к родео, девочка?

В ответ лошадь ткнулась ей в бок носом, чуть не сбив ее с ног.

За годы, прошедшие со смерти мамы, Виви-Энн и Клементина стали неразлучны. Когда отец перестал разговаривать и начал пить, а старшеклассницы Вайнона и Аврора погрузились в учебу, Виви-Энн почти все время проводила с этой лошадью. Иногда, не в силах справиться с горем и пустотой, Виви-Энн выскальзывала из спальни и бежала в конюшню, где и засыпала в кедровой стружке у копыт Клем. Даже когда Виви-Энн повзрослела и приобрела популярность, она все равно считала эту кобылу своей лучшей подругой. Только с ней, в последнем стойле у восточного прохода, где так сладко пахло, она делилась своими самыми сокровенными секретами.

В последний раз потрепав Клем по шее, Виви-Энн вышла из конюшни. Когда она дошла до дома, солнце уже проступило рыжим, как ириска, пятном на черно-сером зимнем небе. От двери открывался вид на стальные воды Канала и зубцы далеких, покрытых снегом горных вершин.

Войдя в полутемный дом, она услышала скрип половиц – значит, отец уже встал. На кухне она накрыла стол на троих и начала готовить завтрак. Только она поставила блюдо с оладушками в духовку, чтобы подогреть их, как на кухне появился отец и сел за стол. Виви-Энн подала ему кофе с сахаром, но отец даже не оторвал глаз от журнала «О коневодстве».

Она чуть-чуть постояла рядом: что бы такого сказать, чтобы завязать разговор?

В своей обычной рабочей одежде – клетчатая рубашка, поношенные джинсы «Рэнглер», за ремень с огромной серебряной пряжкой заткнуты кожаные перчатки – отец выглядел как всегда. Но кое-что все же изменилось: лицо состарилось, покрылось сеточкой морщин.

Годы, прошедшие с маминой смерти, его не пощадили: черты лица заострились, тени пролегли там, где прежде их не было, под глазами набухли мешки. Спина согнулась, и сам он говорил, что иначе и не бывает у коновалов, которые всю жизнь, скрючившись, подковывают лошадей, но горе тоже сыграло свою роль. Виви-Энн в этом не сомневалась. Тяжесть неожиданного одиночества скрутила его не меньше, чем работа. Выпрямлял спину отец теперь только на людях, и она знала, какую боль причиняет ему это усилие.

Он сидел за столом, читая журнал, пока Виви-Энн готовила и подавала завтрак.

– В этом месяце Клем на тренировочных забегах показывала прекрасные результаты, – сказала она, усаживаясь рядом с отцом. – Думаю, что у нас есть шанс выиграть родео в Техасе.

– А где поджаренный хлеб?

– Я оладушки сделала.

– Как яичницу без тостов есть?

– Ешь с хашбраунами. Хлеб закончился.