– Думаю, десять или одиннадцать. Первую в двенадцать лет.

– А зачем?

Виви-Энн опять удивилась. Никто никогда не спрашивал ее, зачем она это делает.

– В тот год умерла моя мама.

– Это помогло?

– Немного.

Ухабистая дорога петляла в рощице гигантских вечнозеленых деревьев. Притормаживая, она объезжала самые большие ямы, но вот впереди показалась поляна. Симпатичный бревенчатый домик, конюшня на четыре стойла и небольшое огороженное пастбище. Здесь она припарковалась.

– Общество защиты животных обнаружило этого мерина в очень плохом состоянии и перевезло его сюда. Надеюсь, что люди, которые так над ним издевались, теперь в тюрьме. Уитни Уильямс – она хозяйка дома – на работе, но она в курсе, что мы сегодня должны были подъехать. – Достав чомбур, она направилась к конюшне. – Подожди здесь.

В конюшне было пыльно и темно. У двери последнего стойла она остановилась. Черный мерин сливался с тенью, видны были только оскаленные, пожелтевшие зубы и белки глаз. Прижав уши, он фыркал, из ноздрей вылетали сопли и воздух.

– Тихо, мальчик.

Виви-Энн открыла дверь и осторожно шагнула в денник. Конь встал на дыбы и бросился на нее. Легко уклонившись – страшное копыто врезалось в дерево, – она пристегнула чомбур к недоуздку.

Еще четверть часа ушло на то, чтобы вывести испуганную лошадь из сырой вонючей конюшни на солнечный свет, и вот тогда она увидела шрамы. На месте ударов хлыстом или глубоких порезов отросла седая шерсть.

– Вот твари, – пробормотал Даллас.

На глазах у Виви-Энн выступили слезы, и она смахнула их, чтобы Даллас не заметил ее слабости. Хотя она спасала уже далеко не первую раненую лошадь, она так и не привыкла к этому. Она думала о Клементине, о том, что уберегла ее после смерти матери, и ее сердце разрывалось при мысли о том, какими жестокими могут быть люди. Она попыталась погладить мерина по бархатистой морде, но он отпрянул, дико вращая глазами.

– Давай погрузим его и поедем отсюда.

– Если это тебя так расстраивает, зачем ты этим занимаешься? – спросил Даллас, когда они уже тронулись в обратный путь.

– А ты предлагаешь просто оставить их страдать, если помогать так больно?

– Многие так и делают.

– Вот этот мерин – его зовут Ренегат – всего четыре года назад выиграл соревнования по верховой езде в стиле вестерн. Я видела эту победу. Великолепный конь. А теперь всё – выбраковали и собирались усыпить, чтобы он никого не покалечил. Как будто он виноват, что стал агрессивным.

– От боли животные становятся злыми.

– Похоже, ты знаешь, о чем говоришь.

– Он мог тебя покалечить, – сказал Даллас вполголоса.

– Я умею вести себя осторожно.

– Точно?

Вдруг, как это ни странно, Виви-Энн поняла, что говорят они уже не о Ренегате.

Она сосредоточилась на дороге и молчала, пока они не остановились на усыпанной гравием дорожке возле дома и не выгрузили Ренегата.

– Ужин сегодня будет позже, – сказала она, отпуская мерина пастись в поросшем травой загоне за конюшней. Она по опыту знала, что таким лошадям, как Ренегат, нужно одиночество. Иногда они оказывались настолько травмированы, что их уже нельзя было выпускать в стадо.

– Обо мне не беспокойся, – откликнулся Даллас. – Я с Кэт Морган ужинаю.

– О, хорошо, – ответила она, убеждая себя, что нисколько не расстроена. – Пойду-ка я лучше домой.

Но так и осталась стоять. Она даже не знала почему, пока он не приблизился почти вплотную.

На мгновение она подумала, что Даллас ее поцелует, и, несмотря ни на что, ей этого хотелось, но он только прошептал ей на ухо:

– Мы оба знаем, что хочу я не Кэт.