— Это девушки-подростки. Такие же, какими были мы с тобой. Молодые девушки, у них есть родные, которые их любят. Отцы, которые, возможно, ещё живы, сестры и братья, которые их ждут, парни… Ты действительно хочешь, чтобы я просто закрыла на это глаза? Чтобы позволила им умереть только потому, что мне страшно?

Лили дрожала всем телом, но не собиралась отступать. Она должна была это сделать. Эбби снова потянулась к ней, не желая отпускать без борьбы.

— Он и так уже достаточно натворил, Лил. Достаточно.

— Я знаю. И однажды всё это закончится, но не сегодня. Я должна это сделать, Эбс. Ты знаешь, что должна.

Лили выскользнула из рук сестры и поднялась наверх, надеясь, что та не последует за ней. Она надела самую широкую толстовку, какую смогла найти, и старые джинсы. Схватила с комода потрёпанную бейсболку отца с эмблемой "Phillies" и посмотрела на себя в зеркало. Она выглядела максимально мужеподобно и несексуально. Ему это не понравится.

Время словно ускорилось. Только что Лили смотрела на себя в зеркало, а в следующую минуту она уже сидела в маленькой тюремной комнате без окон  и ждала, когда приведут Рика. Руки у неё неконтролируемо дрожали, и она изо всех сил пыталась успокоиться. Обычно свидания в тюрьме проводились через стекло, но Рик потребовал встречу лицом к лицу. Поэтому они использовали одну из комнат для допроса. Но Лили не была там одна. За её спиной стояли трое помощников шерифа. Агент Стивенс проинструктировала Лили: она сама будет сопровождать Рика. Если в какой-либо момент Лили почувствует себя в опасности или захочет остановить встречу, ей достаточно просто постучать рукой по столу.

Лили знала, что Эбби наблюдает за ними через одностороннее зеркало, вместе с шерифом Роджерсом и несколькими другими агентами ФБР, и надеялась, что это знание придаст ей сил.

Металлическая дверь открылась, и вошёл Рик — с наручниками на запястьях, цепями на лодыжках и поясе. Его сильно избили: лицо было изуродовано, покрыто жёлто-синими синяками. Лили испытала огромное удовлетворение от осознания того факта, что Рик оказался уязвим. Его тело тоже могло покрываться синяками и кровоточить, как у всех остальных людей.

Он презрительно поглядел на её волосы и одежду.

  Да!   — подумала Лили, выпрямившись.  — Я больше не твоя.

Но она молчала. Она собиралась позволить ему вести игру. Пусть считает, что он здесь главный.

Охранники пихнули его на стул. Он не спеша устроился поудобнее, внимательно изучая её. Наконец он покачал головой, словно разочарованный родитель.

— Не хочется этого говорить, но ты выглядишь ужасно, — произнёс он спокойным, почти дружелюбным тоном, будто болтал со старой знакомой.

Она жестом указала на его синяки и оранжевый комбинезон и заставила себя улыбнуться.

— Могу сказать о тебе то же самое.

Он попытался положить руки на стол, но наручники не позволили. Затем он ухмыльнулся. Лили прекрасно знала, что означает эта кривая усмешка. Если бы они были одни, если бы он не был закован и в нескольких сантиментах от него не стояли бы вооружённые охранники, он бы ударил её по лицу. Бил бы снова и снова, пока у неё не пошла бы кровь, пока она не стала бы умолять о прощении. Но здесь он мог только улыбаться.

— Touché, Куколка.

Лили с трудом сдержалась, чтобы не закричать: «Я не твоя куколка! Не называй меня так!». Её эмоциональная реакция его бы только воодушевила. Находясь здесь, она должна была контролировать свои эмоции. Не доставлять ему удовольствия.

— Скажи мне, где они, Рик. Ты знаешь, зачем я здесь. Скажи.

Он покачал головой, явно разочарованный.

— Мы ещё дойдём до этого. Я так скучал по тебе, Куколка. Хотел тебя увидеть.

А Лили хотелось разбить его и без того избитое лицо. Она прочистила горло.

— Девушки, Рик. Где они?

— Как там Скай? — спросил он, игнорируя её вопрос. Он смотрел на неё с тем самым больным, фальшивым, извращённым обожанием, которое она научилась распознавать и ненавидеть. — Надеюсь, ты передашь ей, что папочка Рик очень по ней скучает.

— Как будто тебе когда-либо было до неё дело.

 — Конечно же. И я безумно люблю её мать. Всегда любил.

— Зачем ты это сделал? С нами. Мной и теми другими девушками. Ты можешь объяснить, зачем?

Он помолчал, задумавшись, нахмурил брови.

— Моя мать была чрезвычайно жестокой. Она родила меня слишком рано, когда сама ещё была подростком. Она запирала меня в шкафу в те ночи, когда не творила со мной ужасные вещи. Она позволяла мужчинам и женщинам, которых приводила домой, тоже делать со мной ужасные вещи. Детство было сущим кошмаром и я не смог перешагнуть через эти воспоминания. Мать сформировала меня как личность. Сделала тем, кем я являюсь сегодня.

Лили смотрела на него, качая головой.

— Ты врёшь, Рик. Ты устраиваешь спектакль и я это знаю.

Он улыбнулся. Лили видела, что он доволен собой.