— Полиция решила, что ты бездомный! Решила, что ты вандал! О чём ты вообще думал? Если бы я не услышал крики из переулка…

Художник перебивает его слабым голосом, едва различимым:

— Она ушла?

Тед в отчаянии воздевает руки.

— Девушка из переулка? Да, я видел, как она убежала, — полиция была занята тобой.

— Хорошо, хорошо, — улыбается художник, медленно моргая, как измотанный ребёнок, который совершенно-совершенно-точно-ни-капельки не устал.

— Это было на земле. Это её? — спрашивает Тед, вытаскивая из кармана открытку.

— Да, да, — несчастно шепчет художник, проводя по ней пальцами.

Тед едва выносит, каким тонким стал его друг: запавшее лицо, почти прозрачная кожа — словно тонкий лёд над смертью. Глаза — всё, что осталось от прежнего человека. Болезнь состарила тело до дряхлости, но глаза по-прежнему принадлежат озорному маленькому ребёнку: игривые, любящие, сияющие — невозможно не влюбиться.

— Что случилось? Что ты делал в том переулке? — нежно спрашивает Тед, укрывая художника.

Художник трогает пальцами шишку на лбу, думает несколько мгновений, затем шепчет:

— Я просто хотел проверить, могу ли я ещё прыгнуть в море и промахнуться.

Он смеётся так, что начинает кашлять. Тед не выглядит ни капли веселее — возможно, потому что знает, как смеялся бы Йоар.

— Мы договорились, что ты будешь ждать в кафе на вокзале! Я ухожу на час — и ты умудряешься получить по голове от полиции? — ворчит Тед.

Художник оживляется:

— Да! Разве это не здорово? Как будто снова молодой!

Он снова начинает кашлять.

— Это не смешно, — серьёзно говорит Тед.

— Немного смешно, — настаивает кашляющий.

— Это была твоя идея! Я должен был сходить на аукцион, а у тебя было одно задание: сидеть на вокзале и не привлекать внимания. Как ты оцениваешь результат?

Художник глубоко вдыхает через нос и впервые выглядит чуть виноватым.

— Знаю, знаю… просто мне втемяшилось, что хочу ещё раз увидеть картину на большой белой стене. Я собирался только чуть-чуть прокрасться на аукцион, но охранник меня не пустил. Он понятия не имел, кто я такой!

Он говорит это последнее с довольной ухмылкой. Тед вздыхает так, что позвоночник потрескивает. Болезнь изменила облик художника до неузнаваемости — что служит хотя бы небольшим утешением для умирающего, который всегда ненавидел свою известность.

— Так что ты делал в переулке? — снова спрашивает Тед.

— Пошёл посмотреть, нет ли сзади церкви окна, через которое можно пролезть, — как мы делали в четырнадцать лет.

— Тебе уже не четырнадцать.

— Ну как же? Конечно, четырнадцать! И тебе тоже! — смеётся художник, потом спрашивает: — Кстати, что случилось с кошкой?

— Какой ещё чёртовой кошкой? — устало восклицает Тед: сколько же всего один человек успевает натворить за час в одиночестве?

— Я подружился с кошкой, — гордо шепчет художник.

— Ты меня с ума сводишь, — стонет Тед.

— Сердиться на умирающего — не очень вежливо, — дразнит его художник и тут же наказан новым приступом кашля.

— Я злюсь, потому что ты не воспринимаешь это всерьёз, — резко отвечает Тед — куда резче, чем намеревался.

— О, я воспринимаю всерьёз, Тед. Просто мне не страшно. Это была долгая жизнь, — отвечает он — так же, как отвечал уже много раз.

— Нет, — шепчет Тед с влажными глазами.

Потому что это была до боли короткая жизнь — миг, один летний день. Грудь Теда болит — как плач без кислорода, — потому что горе делает с людьми странные вещи, и одна из них — мы забываем, как дышать. Будто первый инстинкт тела — оскорбить себя насмерть. Скоро Тед встанет и обнаружит, что забыл, как ходить, — это случается со всеми, когда любовь всей жизни засыпает в последний раз: когда душа покидает тело, она напоследок, судя по всему, завязывает нам шнурки вместе. В недели после смерти мы спотыкаемся о пустое место. Это вина души.

— Это была долгая жизнь, — настаивает художник. — Это была…

Он пытается сказать ещё что-то, но его перебивает такой сильный приступ кашля, что тощее тело сотрясается всё целиком. Тед объят паникой любви и хочет только помочь.

— Выпей воды! Смотри, медсёстры оставили еду! Ешь овощи!

Художник смеётся сквозь кашель и сипит:

— Овощи? Ты правда думаешь, что это что-то изменит сейчас?

Это шутка, но легче не становится: вся грудь Теда дрожит. Художник не видел его таким отчаявшимся двадцать пять лет. Он хочет утешить его, но смысла нет: с тех пор, как они лежали на том пирсе в год, когда им должно было исполниться пятнадцать, Тед смертельно боится, что все, кого он любит, умрут. Рано или поздно жизнь докажет, что он был прав.

— Не грусти, — улыбается художник.

Он думает сказать, что это, собственно, вина самого Теда: если живёшь так здорово, пеняй на себя, если остаёшься последним. Но это не кажется подходящим моментом.

— Не занимайся тем, что я чувствую! — обрывает его Тед.