— Все… знали. Они все знали, что он с нами делал. Отец Кимкима и мой старик работали вместе много лет. Некоторые мужчины из порта выросли на той же улице, что и он. Знаешь… в их время в этом городе не выбирали друзей. Ты дружил с теми детьми, которые жили по соседству, потом дрался с детьми из следующего квартала… так они и становились такими верными друг другу. Когда они устраивали друг друга на работу в порт, они всегда говорили «правильный парень», и под этим имели в виду, что он может ударить кого-то в рот и держать свой рот на замке. Потому что в порту нужно доверять друг другу, там чертовски опасно, грузовики носятся на полной скорости, краны поднимают контейнеры весом в несколько тонн на тросах, которые выглядят как шнурки… нужно прикрывать друг другу спину. Нужно знать, что парень за тобой крикнет «БЕРЕГИСЬ!», если что-то летит тебе в голову. Понимаешь? У отца Кимкима не хватало двух пальцев на одной руке, потому что однажды, когда они были молодыми, он попал рукой в машину, ему было так больно, что он отключился. Это мой старик увидел и успел вытащить его. Иначе он мог потерять всю, чёрт возьми, руку. Знаешь… отец Кимкима после этого сделал бы для моего всё что угодно. Всё что угодно. Потому что эти мужчины должны доверять друг другу, верно? Нужно знать, что кто-то крикнет «БЕРЕГИСЬ!», когда тебе грозит опасность? Поэтому они убеждают себя, что должны доверять друг другу… во всём. Поэтому если кто-то в раздевалке говорит гадости про начальника, ты держишь рот на замке. Если он изменяет своей девушке, ты держишь рот на замке. А если он… если от него пахнет алкоголем, когда ты забираешь его утром? Если у него на костяшках пятна, которые выглядят как… как тональный крем его жены? Потому что он даже не помыл руки после того, как её ударил? Если на рубашке пятна, которые он говорит, что это краска, но которые очень сильно похожи на кровь? Тогда ты держишь рот на замке. Может, ты один раз спросишь его жену, ну, всё ли в порядке у неё и у ребёнка… но она, конечно, просто засмеётся и скажет, что всё отлично. Потому что что она скажет? Помогите нам? Он нас убьёт? Очевидно, что она не осмелится. И это абсолютно, чёрт возьми, идеально для всех этих «правильных парней» в порту, для всех этих больших сильных мужчин, потому что тогда им не нужно спрашивать ещё раз. Они могут просто позволить этому происходить. Потому что очевидно, что они ничего не видели, ничего не слышали, у них просто было ощущение. А за ощущение полицию не вызывают, потому что что, чёрт возьми, полиция сделает с твоим ощущением? Поэтому когда я в тот день пришёл домой и увидел маму, лежащую на полу в моей комнате, и понял, что произошло, я только помню, что… я лёг на пол рядом с ней и взял её за руки. И я никогда раньше не чувствовал ничего подобного…

Чашка крутится, крутится по кухонному столу, оставляя раны в дереве. Луиза думает о мужчинах, которые стояли тогда снаружи дома Йоара, и думает о том, как Рыба рассказывала ей, на что похоже зло среди мужчин: это как воду медленно нагревают. Становится всё хуже и хуже, но так медленно, что почти незаметно, поэтому все могут убедить себя, что это, наверное, нормально, пока мы все не закипим.

— Он был смешной, мой старик, — вдруг говорит Йоар с грустной ухмылкой. — Наверное, именно это и стало причиной удара. Он рассказал шутку в порту, все засмеялись, и он, наверное, был так доволен собой, что не смотрел. А ветер был адский в тот день, надвигалась буря. Но, наверное, никто не осмелился пожаловаться, никто не сказал, что, может, слишком опасно ослаблять эти чёртовы стальные балки именно тогда, потому что, знаешь… настоящие мужчины, правильные парни, они не жалуются. Мой старик прошёл прямо перед краном, а парень, который им управлял, повернул слишком быстро, не учёл ветер. Вот и всё, что нужно, знаешь, всего несколько граммов не в ту сторону в распределении веса, и балка начинает раскачиваться. У моего старика не было шанса её увидеть. И знаешь что? Я каждый день с тех пор думаю, сколько из его коллег это видели и сколько крикнули «БЕРЕГИСЬ!».

Тед сидит и размешивает кофе, он до сих пор помнит выражение лица отца Кимкима снаружи дома Йоара и как тот сломался и опустил взгляд, когда Кимким уставился на него. Это не было шоком на лице того мужчины тогда, не было горем, только стыдом. Чашка Йоара крутится, крутится, крутится по кухонному столу. Нужно так мало, чтобы раздавить человека, один маленький шаг в ту или иную сторону. Он говорит:

— Мама выглядела такой ужасно маленькой, когда лежала там. Как ребёнок, который упал с дерева. Я помню, окно было открыто, я чувствовал запах цветов, помню, на полу была земля. Я знаю, что искал кровь. Я подбежал и потрогал её за плечо, потому что сердце так сильно стучало, что я даже не слышал, дышит ли она. Потом я просто услышал, как она прошептала моё имя и начала плакать.

Тед сидит по другую сторону кухонного стола, но чувствует себя за километры. Он думает о том, каково было стоять снаружи в тишине. Он помнит, как Кимким потом рассказывал ему, что это был первый раз, когда он увидел, как плачет его папа, спрятав лицо за восемью пальцами. Тед тоже это помнит и помнит, как думал, для кого плачет этот мужчина: для отца Йоара, для мамы Йоара или для себя?

Йоар откашливается и собирается с силами, прежде чем продолжить:

— Сразу после аварии мужчины из порта и полиция пришли к моей маме и сказали ей, что произошло. Они не хотели, чтобы она узнала по телефону. И знаешь, что она тогда сделала? Она сразу побежала в мою комнату, потому что так испугалась, что её первым инстинктом было защитить ребёнка. Но меня, конечно, там не было, я был в музее, поэтому она просто легла на пол и плакала, плакала, пока я не пришёл домой. И когда она услышала меня в дверях, всё, что она смогла прошептать, было: «Йоар, Йоар… твой папа попал в аварию. Он в больнице. Они говорят, что он… умрёт». А я пытался её утешить, но она всхлипывала: «Ты не понимаешь, милый! Я взяла твой нож. Я… я собиралась его убить. Если бы он пришёл домой, я бы… убила его». И потом она просто закричала. Будто держала это в себе годы. Я не знаю, было ли это от горя или от облегчения. Но я помню, как лежал рядом с ней и никогда, никогда не чувствовал ничего подобного. Я чувствовал… свободу.

Тед думает, что нужно так мало, чтобы жизнь пошла по-другому пути. Изменение ничего не весит. Как нож, как плитка мыла, как крошечное животное.

Йоар слабо улыбается Луизе:

— Знаешь, о чём спросила моя мама? Когда мы лежали там на полу? Она спросила, почему я такой мокрый. Я сказал, что мы устроили водяной бой с друзьями. И тогда она забеспокоилась, что я простужусь. Даже тогда она… беспокоилась обо… мне.

Тед ничего не говорит, но он помнит, как стоял рядом с Али и Кимкимом и смотрел вверх на цветы за окном комнаты Йоара, и мог поклясться, что в тот момент на подоконник села птица. Она посидела там пару мгновений, заглядывая внутрь, а потом в одно мгновение исчезла, расправив маленькие чёрные крылья и улетев. И Тед подумал о том, как жизнь так хрупка, совпадение решает так много, нужно так мало, чтобы всё изменить.

Внизу в порту, когда тяжёлый строительный кран повернулся на какую-то долю секунды слишком быстро на ветру, наверное, не потребовалось бы больше нескольких лишних граммов, чтобы изменить распределение веса так, чтобы стальная балка начала раскачиваться. Наверное, хватило бы того, чтобы маленькая птица села и снова взлетела.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДВА