Старлей с размаху пнул Рыкова по ребрам.

– В меня стрелять?! В советского офицера?! Гнида продажная!

– Хватит! Прекрати! – рявкнул я, удерживая дергающегося Рыкова. – Живым нужен! И в сохранности. Чтоб мог говорить.

– Убью гада… – прошипел Карась, отступив на шаг назад. Он медленно начал приходить в себя. Остывал. – Связать есть чем?

– Снимай свой ремень.

Мы скрутили руки интенданту. Туго.

Я перевернул его на спину.

Рыков был жалок. Истерика прошла, остался только животный ужас. Он трясся крупной дрожью, по лицу, размазывая грязь, текли слезы и сопли.

– Не убивайте… – скулил придурок. – Я все скажу… Я не хотел… Они заставили… Брат…сестра…

– Во сука… – восхитился Карась, – Еще и сестра. Мы только про брата знали. Кто дальше? Мать, отец? Всю семью сюда втянешь?

– Заткнись, – велел я Рыкову. – В штабе расскажешь, чего хотел, а чего не хотел.

Схватил порученца за майку, резко поднял на ноги. Толкнул вперед.

– Пшёл!

Мы двинулись обратно к бане. С той стороны нам навстречу уже торопливо шел Котов. Теперь его форма соответствовала нашей – мокрая, в грязи, мятая.

Капитан посмотрел на связанного Рыкова. Тот вжал голову в плечи, ожидая удара.

Андрей Петрович продолжал пялиться порученцу прямо в глаза. Почти минуту. Руками не трогал.

Удивительное дело, но за это короткое время лейтенант окончательно сдулся. Хотя Котов так и не сказал ни слова. Он «добил» лейтенанта исключительно взглядом.

– Ты хоть понимаешь, сучонок, что натворил? – спросил, наконец, капитан ледяным тоном. – Ты поезд с ранеными продал врагу. С людьми, которые на фронте за тебя кровь поливали.

Рыков снова зарыдал в голос.

– Уводите, – брезгливо бросил Котов. – В машину его. Сидорчук пусть стережет. А нам еще с генералом нужно побеседовать.

Мы потащили упирающегося пленника к «полуторке». Сдали его на руки сержанту. Потом вернулись к крыльцу бани.

Картина там изменилась. Генерал Потапов уже не был тем наглым барином, который совсем недавно орал и брызгал слюной. Он сидел на ступеньке, широко расставив ноги, опираясь локтями о колени и свесив голову. За его спиной виднелись перевернутый стол, разбросанные раки, битое стекло.

Напротив Потапова замер наш капитан. Стоял и смотрел на генерала сверху вниз, с абсолютно каменным лицом. Ни радости, ни удовлетворения у Андрея Петровича не было. Только ледяное презрение во взгляде.