По истечении часа Каладин сумел выдать, запинаясь, первую строчку мелодии. Ноты звучали слабо и сипло в сравнении с исполнением Шута. Смехотворное достижение. Каладин не приманил ни одного спрена музыки, но тем не менее чувствовал себя так, будто взобрался на гору. Когда в комнату заглянула Сил, снова человеческого роста и в хаве с фиолетовой отделкой, он глупо улыбался.

«Учитывая, какие звуки я издаю, она, должно быть, пришла посмотреть, кто топчет крысу», – подумал Каладин.

– Хорошая работа, – похвалил его Шут. – В следующем бою поиграй немного. Уверен, враги побросают оружие… хотя бы для того, чтобы заткнуть уши.

– Если кто-нибудь скажет что-либо о моих умениях, я не премину сообщить, кто мой учитель, – пообещал Каладин.

Шут расплылся в ухмылке.

– Мне знакома эта песня, – сказала Сил, скрестив руки на груди.

– Шут играл ее нам на Расколотых равнинах, – напомнил Каладин. – В нашу первую встречу. История о «Странствующем парусе».

– Но я знаю ее лучше, – заметила она.

– Давным-давно, – негромко начал Шут, – этот ритм вел людей через пустоту, с одной планеты на другую. Следуя за ним, люди добрались до твоего мира.

– Один из ритмов Рошара, – кивнула Сил. – Переложенный в песню с тонами богов.

– Богов более древних, чем ваши, – уточнил Шут, по-прежнему сидя на диване рядом с Каладином.

– Когда ты играл для нас в прошлый раз, – произнес Каладин, припомнив ту одинокую ночь на плато, когда он еще служил мостовиком, – я готов был поклясться, что звук… возвращался. Ты играл, потом говорил, а песня все отдавалась. Как ты это делал?

– Никак, – ответил Шут.

– Но…

– Спроси себя: кто слушал в ту ночь?

– Я. Сил. Ты, надо полагать.

– А еще?

– Еще… какие-нибудь стражники в отдалении?

– Шквал! – покачал головой Шут. – Как можно быть родом из здешних мест и при этом таким тугодумом? Это…

– Ветер, – догадался Каладин. – Ветер слушал.

Шут улыбнулся:

– Может, ты еще небезнадежен.

– А ветер – бог? – спросил Каладин.

– Когда был сотворен этот мир, – сказал Шут, – задолго до прихода Чести, Культивации или Вражды, Адональсий оставил здесь кое-что. Иногда его называют Старой магией. Этот термин используют применительно к Ночехранительнице, появившейся – стараниями Культивации – из одного из тех древних спренов. Слушай Ветер, Каладин, когда она заговорит. Она теперь слабее, чем прежде, но столько всего видела.

– Он… она сказала мне, что близится буря, – поделился Каладин. – И попросила о помощи.

– Так слушай же, – повторил Шут. – И Ветер прислушается к тебе в ответ. – Он подмигнул. – Больше ничего не скажу на эту тему. Я не выдаю чужих секретов.

Мило! Ну все, Каладин сделал то, о чем просил Шут, и потому вернул ему флейту. Далинар когда-нибудь закончит?

– Забавный способ скоротать время, Шут, но я все же спрошу. Музыка? Какой в ней толк для человека вроде меня?

– О, вот уж вопрос на века, – произнес Шут, откидываясь на спинку дивана. – Что толку в искусстве? Почему оно несет в себе столько смысла и могущества? Я не поведаю тебе, поскольку краткий ответ непривлекателен, а долгий займет месяцы. Скажу лишь следующее: каждое общество в каждой области каждой планеты, где мне довелось побывать, – а я посетил их великое множество, – творит искусство.

Каладин задумчиво кивнул. Шут не ответил на его вопрос, но к этому ветробегун привык. Возражения не вызовут ничего, кроме насмешек.

– Быть может, вопрос не в том, «что толку в искусстве», – размышлял Шут вслух. – Быть может, даже такой простой вопрос бесцелен. Все равно что спрашивать, зачем нужны руки, зачем ходить прямо или обрастать волосами. Искусство – часть нас, Каладин. В этом и толк, в этом и причина. Оно существует потому, что на некоем основополагающем уровне мы испытываем в нем потребность. Искусство существует для того, чтобы его создавали.

Каладин промолчал, и Шут смерил его взглядом.

– Я могу это принять, – сказал ветробегун. – В качестве объяснения.

– Тавтология.

– Чем путанее, тем лучше?

Шут в ответ ухмыльнулся, но улыбка сразу померкла. Он взглянул на дверь.

– Вот что, Шут, – заговорил Каладин, – Ветер просила о помощи. Далинара беспокоит предстоящая битва. У меня крепнет чувство, что нам придется трудно.

– Да, – тихо отозвался Шут. – Тоже это чувствую.

Прямой ответ! Такие всегда тревожнее всего.

– У тебя не найдется какой-нибудь… мудрости? – спросил Каладин. – Может, истории?

– Слушай, – ответил Шут. – Все, что ты сделал, Кэл, все, кем ты побывал, подготовило тебя к тому, что будет дальше. А будет нелегко. К счастью, и жизнь у тебя нелегкая, так что придется работать в привычных условиях.

Каладин покосился на него. Шут уставился в пространство и бездумно крутил в пальцах красную флейту. Что-то в его голосе… в лице…

– Ты говоришь так, будто один из нас не выживет, – тихо произнес Каладин.

– Хотел бы я, чтобы мне достало оптимизма думать, что хоть один из нас выживет.

– Шут, я совершенно точно слышал от тебя, что ты бессмертен.