Даже ценой собственной жизни.

Глава 1 Кэл

«End of the Road» – Boyz II Men

Спустя пять лет

Как оказалось, смерть и привела меня обратно в Стейндроп. Точнее говоря, смерть моего отца.

– Итак, где же вы похоронили Артема? – спросила Мелинда Фитч, наша соседка средних лет.

Она стояла в гостиной моих родителей, поправляя жемчуга на глубоком декольте.

– В мамином любимом сосуде. – Я махнула рукой в сторону полки над камином.

В качестве урны выступал красивый самовар девятнадцатого века из серебра и керамики, который привезла с собой моя бабушка, когда распался Советский Союз.

Мелинда издала пронзительный смешок. А поняв, что я не шучу, побледнела и прижала к накрашенным губам чашку с чаем.

– Погоди, его кремировали? – последнее слово она произнесла шепотом, будто ругательство.

– Нет, мы просто взяли и запихнули его туда. На самом деле не так уж и сложно заталкивать человека по частям, – с невозмутимым видом ответила я.

Словесный понос – один балл.

Моя хлипкая репутация – минус тридцать баллов.

Судя по виду, Мелинда готова была дать стрекача прямо через стену, как мультяшный персонаж. Ее глаза стали размером со шляпу-котелок. Многие люди не привыкли к тому, что я совершенно не умею фильтровать мысли. С годами мои коллеги и приятели научились не обращать внимания на мою несдержанную от нервозности болтовню. Ну, чаще всего.

Мелинда поднесла ко рту еще один бисквит и с наигранной скромностью откусила краешек.

– Могу спросить… э-э-э, почему вы выбрали кремацию?

– Папа был атеистом. Он не верил в Бога, в религиозные ритуалы и загробную жизнь. – Говоря о нем, я ощущала болезненную пустоту. – Он сказал нам, что кремация не так обременительна для экосистемы.

Я поняла, что мои слова пролетели прямо над уложенными лаком волосами Мелинды. Она наверняка думала, что экосистема – это фирма нашего кондиционера.

Папа выделялся в нашем самобытном городишке Стейндроп, как дилдо в церкви. До последнего месяца своей жизни он преподавал физику в местной школе, обожал игру в шахматы, устный счет и дважды в неделю подрабатывал волонтером в местном водохранилище, собирая мусор. Он был безжалостным прагматиком и вместе с тем необычайным оптимистом. Его дни были сочтены из-за рака четвертой стадии, но болезнь не помешала папе ценить каждое мгновение.

Отец до последнего вздоха в хосписе не просто жил, а проживал каждый миг. Еще три дня назад мы сидели, склонившись над игрой в шахматы, и спорили, какая еда в хосписе вызывает у него сильнейшее уныние: каша, вне всякого сомнения, какое бы отвращение он ни питал к желе.

А сейчас в моей гостиной толпились давние знакомые, которые выражали соболезнования. Все принесли блюда из свеклы, любимого папиного овоща (и да, он их ранжировал). Запеканки, пироги, свеклу в панировке – всевозможных оттенков фиолетового.

Я все делала на автомате: обнималась с гостями, отвечала на утомительные вопросы. «Как там в Нью-Йорке?» Холодно и дорого. «Чем занимаешься?» Работаю официанткой и набираюсь смелости запустить свой подкаст в жанре тру-крайм. «Когда планируешь вернуться?» Никогда – прекрасный срок.

Сильнее всего я удивилась тому, с какой легкостью освоилась в знакомом мне доме, куда не приезжала несколько лет. Как будто снова надела старое платье. Стены этого дома были пропитаны воспоминаниями, неподвластными времени.

Разница заключалась лишь в том, что сейчас папа не выйдет из кухни, зажав под мышкой газету, и не произнесет, держа в руке чашку с медовым чаем: «Скажи что-нибудь хорошее, Калличка».

Заметив на другом конце гостиной маму, я прошмыгнула через одетую в черное толпу и положила ладонь на ее плечо. Она с прищуром смотрела на поднос с десертом, сделав вид, что глубоко задумалась.

– Держишься, мам?

Я отвела от ее глаз выбившуюся прядь. Мама кивнула, поджав губы. Я была ее юной копией. С точно такими же волосами оттенка миндаля, собранными на макушке в локоны, огромными лазурными глазами и миниатюрной фигурой.

– Просто… – Мама покачала головой, принявшись суматошно обмахиваться, чтобы сдержать слезы.

– Что? – Я погладила ее по плечу. – Поделись со мной.

Она подцепила вилкой кусочек бисквитного пирожного.

– Мне как будто… легче. Словно я снова могу дышать. Это ужасно?

– Нет, мам. Папа болел шестнадцать месяцев и ежеминутно испытывал муки. Его покой – твой покой. Тяжело смотреть, как любимый человек ненавидит каждый день своего существования.

Папе опостылела эта болезнь. Я находилась в его палате, когда он скончался. Держала его за руку, водила пальцем по синим венкам на тыльной стороне ладони. Пела его любимую песню California Dreamin’ группы The Mamas and the Papas.