А тугая киска, то, как ее тело засасывает меня глубже и сжимает мой толстый член, напоминает мне о другом откровении в письме Тэмсин. Дополнительное признание, брошенное так небрежно, что его было бы легко вообще пропустить.

— Девственница, — выдыхаю я, двигаясь глубже, скрипя зубами. — В ту ночь ты была девственницей. Черт, да ты все еще такая тугая, детка. Я не причиняю тебе боль?

Тэмсин мотает головой, ее длинный темный хвостик скользит по ее бледной спине. И слушайте, я же мужчина. Если я трахаю свою девочку, а она дразнит меня таким хвостиком, то, конечно, я протяну руку и намотаю его на кулак. Она же будто машет передо мной красной тряпкой.

— О боже, — выдыхает Тэмсин, когда я дергаю ее за волосы, заставляя прогнуться, как натянутый лук.

Я уже глубоко в ней, медленно вращаю бедрами, чтобы она привыкла к моему размеру. Чтобы мы привыкли друг к другу, потому что все нервные окончания моего члена отправляют разряды удовольствия прямо в мозг, а я не хочу кончить слишком быстро.

— О боже…

— Да, детка. Я тоже это чувствую.

— Ты такой…

— Я знаю. И ты тоже.

Тэмсин цепляется за кору, пальцы отчаянно ищут хоть за что-то зацепиться.

— Это всегда… такое?

Жар обжигает меня изнутри, сердце колотится, череп будто сжимает мозг. Я знаю, что вопрос невинный. Но сама мысль о том, что Тэмсин могла быть с другим мужчиной… что кто-то из нас мог быть с кем-то еще… заставляет кислоту разъедать мой желудок.

— Нет, — выдавливаю я, потому что она заслуживает честного ответа, даже если я здесь сгораю от ревности, как последний придурок. — Нет, детка, обычно это не так. Это особенное. Такое бывает раз в жизни.

Тэмсин слабо кивает, мои пальцы все еще крепко держат ее за волосы. Она подается назад, подталкивая меня к движениям. Я начинаю. Сначала медленно, потом все быстрее и сильнее, пока зубы не начинают клацать. Я слежу за углом толчков, стараюсь быть бережным к той жизни, что зарождается в ее животе, хотя знаю — на самом деле я не могу ей навредить.

— Я так и думала, — выдыхает Тэмсин, выталкивая слова между хриплыми вздохами. — Иначе как люди вообще живут, как что-то делают?

Мой удивленный смех разносится эхом по деревьям.

— Справедливо.

— Они бы только и делали, что трахались — в каждом пустом шкафу, в каждом офисе, в каждом закоулке.

И это радует меня — знать, что Тэмсин так же потрясена, как и я. Потому что я тоже не представляю, как теперь буду чем-то заниматься в жизни, когда наконец узнал, что такое рай. Влажный, тугой, горячий рай, который вскрикивает, когда я шлепаю его по заднице.

Я трахаю ее, прижимая к дереву. Трахаю свою девочку, пока влажные звуки не начинают доноситься из того места, где наши тела соединяются, пока ее голос не становится хриплым от стонов, пока розовые отпечатки моих ладоней не начинают сиять на её коже в лунном свете.

Я трахаю ее, пока сам не становлюсь трясущимся, пропитанным потом разваливающимся куском кожи и нервов, взведенным до предела, истерзанным таким количеством удовольствия, что в ушах звенит.

Я трахаю ее, пока, наконец, не обретаю счастливую, благословенную уверенность в том, что все это реально. Мой член никогда не натирается в моих снах. Значит, это точно правда.

Спасибо тебе, Господи.

И когда я откидываю голову Тэмсин за ее хвостик и тянусь рукой к ее клитору, когда начинаю двигаться так, чтобы задевать то место внутри нее, от которого она стонет, — я уже изнываю от желания выиграть нашу игру. Услышать, как она произносит мое имя своим хриплым голосом, выкрикивая его деревьям и их любопытным совам. Услышать, как моя девочка заявляет о своих правах на меня в ответ.

— Джетт!

В глубине моей груди что-то становится на место, как кусочек пазла, идеально вошедший в свою выемку. Как ключ, повернувшийся в замке.

— Я здесь, детка.

Обхватывая ее руками, я продолжаю двигаться. Продолжаю, пока Тэмсин снова не превращается в дрожащее дыхание и подрагивающие мышцы, пока ее тело не сжимает меня, как стальной капкан. И тогда я утыкаюсь лицом в ее волосы и кончаю, отдавая ей всю свою душу. Снова.

Мы стоим вместе, тяжело дыша. Вцепившись друг в друга под кронами деревьев.

А потом, когда мы наконец разъединяемся, оба морщимся и смеемся — все слишком чувствительно.

— Ты, наверное, умираешь от жары в этой коже, — замечает Тэмсин, подтягивая джинсы и застегивая пуговицы. В ее волосах каким-то образом застряла веточка.

Я громко смеюсь и качаю головой.

— Ты даже не представляешь.

* * *

Четыре года спустя

Еще одна сцена, еще больше ослепительных огней. Колонки гремят так громко, что вибрация пробирает нас до костей, а толпа отвечает оглушающим ревом, требуя еще. У своих барабанов Рокко открывает бутылку воды и выливает её себе на голову, ловя ртом несколько случайных капель. Струи скользят по его голой груди и рукам, а он трясет головой, как мокрый пес.