Блэр же другая. Она смеялась в постели. Каким-то образом рядом с ней я был забавным. Я ложусь спать, чувствуя, что запах ее волос все еще преследует меня, и засыпаю глубже, чем за последние месяцы. Странно, как неправильные поступки могут казаться такими правильными.

Когда Коул сказал, что она была в меня влюблена...

Первой мыслью было: «Что я наделал?». Если это значило для нее что-то — что-то настоящее, глубокое, хрупкое, — а я позволил себе обладать ею...

Но Блэр избавила меня от этих иллюзий. Она фактически признала, что это была просто одна из шуток Коула. Именно то, что я хотел услышать — я не смог бы с чистой совестью пойти за ней, будь это правдой. И все же, первое, что я почувствовал, когда она это сказала, было вовсе не торжество.

Это было разочарование.

17

Блэр

 

— Иди сюда, — мрачной власти в голосе Ника невозможно противиться. Я пересекаю гостиную и подхожу к нему, все еще с расческой в руке, и удивляю тем, что забираюсь к нему на колени, устроившись по обе стороны бедер.

— Ты собираешься сделать так, что мы опоздаем? — спрашиваю я.

— На мероприятие, на которое я с самого начала не хотел идти? — Ник тянется ко мне и пропускает пальцы сквозь волосы, сводя на нет все те труды, что я только что приложила, работая плойкой. — Да.

— Коул и Скай пригласили нас обоих, — замечаю я.

— Он пригласил меня, когда я был полумертвым и едва ковылял с теннисного корта, — глаза Ника прикованы к моей шее, пока большой палец скользит по пульсу. От его прикосновения сердцебиение учащается. — Я почти забыл об этом, пока ты не напомнила.

— Ты так сильно против оперы?

— Разве можно быть против оперы? Это же не общественное движение, за которое можно или нельзя выступать.

— Конечно, можно. Именно этим Коул сегодня и занимается, — протестую я. Брат сделал щедрое пожертвование в пользу «Оперы Сиэтла» и теперь был вознагражден частной ложей в вечер открытия. Хотя, зная его, это, вероятно, было сделано ради связей или бизнеса, а не из искренней любви к искусству.

— Вы, аристократы чертовы, — сухо говорит Ник. — Мне никогда не стоило с вами связываться.

Я поправляю воротник его смокинга и наслаждаюсь ощущением крупного тела рядом со своим, этим мимолетным и успокаивающим прикосновением. Сердце замирает, когда Ник запечатлевает мягкий поцелуй на моей щеке.

— Разве ты не рад, что дал мне шанс? Я не такая уж и ужасная, когда узнаешь меня поближе.

Он откидывается на спинку дивана и наблюдает за мной сквозь полуприкрытые веки, обхватив большими ладонями обнаженную талию. Кожа все еще влажная после душа, а на мне только нижнее белье.

— Нет, — говорит он. — Ты гораздо хуже.

Я смеюсь.

— Да, это так. А ты потратил годы, недолюбливая меня впустую.

— Ты думала, что не нравишься мне?

Я выгибаю бровь.

— За восемь лет ты ни разу не ответил ни на одну мою попытку подружиться. Ни на одно приглашение на мероприятия. Никаких попыток завязать разговор.

Ник молчит какое-то мгновение. Вместо слов действуют его руки, посылая дрожь по коже, когда скользят по талии, груди, плечам.

— Это было простое самосохранение, — тихо произносит он. — И вовсе не неприязнь.

Мое сердце пропускает удар.

Слова так и вертятся на языке. Помнишь ту влюбленность, про которую я сказала, что она в прошлом? Так вот, она не прошла — теперь это самая настоящая одержимость.

Но я не могу представить ничего, что заставило бы Ника сбежать быстрее. Его нежелание связываться обязательствами легендарно.

— Самосохранение, значит.

— Да, — он наклоняется вперед и целует мою ключицу. — Которое и тебе стоит развить. Если хочешь попасть в оперу вовремя, и если слишком чувствительная, тебе стоит пойти одеться, пока мое самообладание не лопнуло окончательно.

— Я слишком чувствительная?

Его пальцы нежно поглаживают внутреннюю сторону моего бедра.

— Мы вчера много практиковалась. Разве нет?

Вообще-то так и есть, но признать это...

— Да.

— Тогда брысь. Надень платье.

Но я не двигаюсь. Сердце полнится чувствами, и я прижимаюсь губами к крепкой линии его горла. Его кожа теплая, и я озвучиваю свою мысль.

— Почему ты всегда такой теплый?

Большие ладони поглаживают мою спину.

— Иди одевайся.

— Ну же, — я прокладываю путь поцелуями к его уху. — Скажи.

— Почему я теплый? — в его голосе слышится тихое веселье.

— Да. Я требую объяснений.

Его руки скользят по всей длине моих рук легчайшими касаниями.

— А почему ты такая мягкая? В этом нет никакого смысла. Кожа не должна быть такой мягкой. Ты можешь на это ответить?

Я качаю головой, и его рука поднимается, чтобы обхватить мою щеку ладонью.

— На некоторые вопросы нет ответа.

— Именно.

Я чувствую едва заметные шрамы на его ладони. Взяв руку в свои, я осторожно поворачиваю ее ладонью вверх, разглядывая чуть выпуклые отметины.

Ник ничего не говорит.