Его лицо выражает искреннее сожаление.

— Порок сердца? — переспрашиваю я, обессиленно опускаясь на стул.

— Врожденный порок.

Холодный, острый страх поднимается из живота и встает поперек горла. «Порок» звучит как конец. Неужели Рыжик умрет?

Вспоминаю, как он трудно и часто дышал в своей коробке. Мне ведь сразу это не понравилось. Ветеринаром я, может, и не стану, но многого наслушалась от тети.

— Но как такое может быть? — в голосе Загорского обеспокоенность, но он остается стоять с неизменным выражением лица.

— К сожалению, мои вчерашние опасения подтвердились. Сейчас малыш на капельнице, а вам предлагаю назначить прием у нашего кардиолога. Скорее всего, в ближайшие три месяца потребуется серьезная операция. Мой коллега более конкретно расскажет о прогнозе, выживаемости и о том, что необходимо сделать.

— Выживаемости… — прикрываю рот ладонью и смотрю на Ярослава.

Он выглядит слегка растерянным и будто виноватым. Правда, это ощущение быстро сходит на нет. Увидев мою реакцию, он хмурится и стискивает челюсти так, что я слышу зубовный скрежет.

Артем Николаевич отдает мне лист назначений.

— Со своей стороны я все расписал. Назначил диуретик, чтобы снять нагрузку с сердца, и специальные витамины для поддержания сердечной мышцы.

— Спасибо… — говорю расстроенно.

— Уход должен быть постоянным. Щенку около трех месяцев, он будет играть и бегать, потому что не понимает, что смертельно болен. Ваша задача — не допускать изнурительных пробежек и следить за питанием. Спокойные прогулки, бессолевая диета и прием лекарств. Вот на чем стоит сосредоточиться.

— Я все сделаю, — отвечает Загорский и я чувствую болезненный укол в сердце.

Это его «Я» почему-то тоже звучит как порок.

Но что я сделала?

С каждым днем все больше не понимаю Ярослава. Вчера он молча меня отвез и пропал. В доме Бориса Сергеевича не ночевал, а так как с машиной я ничего не решила, пришлось добираться до университета на автобусе.

Ближе к окончанию лекций мне пришло сообщение: «Жду у входа».

— А остальные? Остальные щенки? — вспоминаю я, прежде чем уйти.

Стараюсь не показать свое расстройство.

— Абсолютно здоровы. Мы сделали дегельминтизацию, все анализы в норме. Прекрасные малыши.

— Спасибо, Артем Николаевич!

В регистратуре нас записывают к кардиологу на ближайшую свободную дату. Через три дня. Ярослав оплачивает весьма внушительный счет. От цифры мне немножко плохеет. Для моей пенсии это и правда многовато, поэтому в роли половинщицы больше не выступаю. Помалкиваю тихонечко.

А когда вижу Рыжика, не могу сдержать слез.

Он сразу же меня узнает, весело подрыгивает хвостиком. Делает это очень смешно — половиной туловища. И мокрым, холодным носом утыкается в ладонь.

Я позволяю влажному языку ее облизать и глажу бархатные, теплые уши.

— Ты мой хороший… Как ты себя чувствуешь? — склоняюсь и вдыхаю запах мягкой шерсти. — Выглядишь сегодня гораздо лучше.

— Это после капельницы, — говорит приятная девушка в темно-синем медицинском костюме. — Не забывайте про лекарства. Выздоравливай, чемпион.

— Положи его сюда, — Ярослав возвращается с красивой переноской оливкового цвета.

Такая же, как его машина, и чуть светлее, чем его холодные глаза.

— Хорошо, — говорю я, устраивая Рыжика поудобнее. — Он сегодня такой веселый. — грустно улыбаюсь.

Мы выходим из клиники.

Я застегиваю пуховик до подбородка и борюсь с ощущением, что я лишняя. Посматриваю, как Загорский быстрым шагом идет к припаркованному автомобилю. В одной его руке переноска, в другой коробка с двумя лающими сорванцами.

— Отвезу тебя домой, Саша! — говорит Ярослав, устраиваясь в водительском кресле.

Называет меня строго по имени и выглядит загруженным и слишком серьезным.

Когда целовал меня на льду, воровал мои трусы и заставлял идти на свой матч в его глазах читались мальчишеский азарт и ирония, а сейчас — таинственный холод и взрослость.

— Хорошо, Ярослав. — говорю под стать: спокойно и вежливо. — Я тогда покормлю всех, а вечером, после того как отзанимаюсь, дам лекарства Рыжику.

— Кому? — отвлекается от дороги.

— Рыжику.

Отворачивается снова и сжимает руль.

— Щенков я заберу.

— Как так заберешь?

— Здоровых — раздам, этого… сам вылечу.

— А я? — дрожащим голосом спрашиваю.

— Что ты?

Отшатываюсь к окну и стискиваю зубы.

———————

Скрежетать ими так же, как и этот жестокосердный человек, я тоже неплохо умею.

Подумаешь наука.

———————

Меня снова взрывает от Загорского. Ведь он, как зажигалка, способен всего лишь несколькими словами осветить во мне что-то темное и страшное. То, что от всех остальных я прячу за приветливой улыбкой и привычной собранностью.

— Ну уж нет! — поворачиваюсь и смериваю взглядом невозмутимое лицо.

— Что «нет»? — он надменно поднимает брови.