Не в силах спорить, я сглатываю.

Его зубы легко скользят по моей коже, как призрак укуса.

Господи, я сошла с ума? Это безрассудно, импульсивно… я не должна такой быть. И все же, дикая часть меня жаждет, чтобы он взял меня, полностью сделал своей.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, не уверенная в том, хочу ли я чтобы он отпустил меня на свободу или посадил в клетку. Или все разом.

— Скоро, — шепчет он. — Скоро я дам тебе все, Луна. Все, в чем ты, блядь, нуждаешься.

Он приподнимает мои бедра так, чтобы его член погрузился чуть глубже. От того, как он испытывает сопротивление моего тела, я вскрикиваю.

— Блядь, я чувствую, что ты сохранила себя для меня, — благоговейно шепчет он.

— Что… что мы делаем? — мой голос дрожит, но от его взгляда, полного смеси настоящего умиротворения и звериного голода, я успокаиваюсь.

— Всем своим существом я принадлежу своей жене, Луна, — грубовато рычит он. — Все, что во мне есть — твое, Луна.

Мое сердце болезненно спотыкается. Я прикусываю губу и выгибаю бедра, позволяя ему проникать себя, растягивать мой вход. Недостаточно, чтобы разрушить, но и этого хватает, чтобы меня сломить.

Я могу отстраниться. Я должна. Но я этого не делаю. И мы оба знаем, что я этого не хочу.

Потому что эта его сторона, то, как его тело инстинктивно двигается вместе с моим, укусы, почти разрывающие кожу, то, как он почти сделал меня своей… Орион поднял завесу над чем-то глубоко внутри меня, чем-то, в чем я не знала, что нуждалась, но теперь буду вечно хотеть. От него.

Он вдавливает большие пальцы в ямки над моими ягодицами, снова подаваясь вперед и упираясь в грань, которую он отказывается пересечь. Потом он обхватывает рукой мою талию, а другой перекидывает через плечо мои влажные волосы, обнажая татуировку.

Он целует ее, глядя на меня горящими, властными глазами, и прогоняет рвущийся наружу страх. Одним взглядом и движением, которое кажется столь же интимным, как и то, что он сейчас внутри меня, он усмиряет бушующие во мне эмоции.

— Придет день, и я возьму тебя, моя безрассудная маленькая птичка. Я буду носить на себе твою кровь, как клятву в том, что ты навечно моя, — его взгляд, полный темного обещания, обжигает меня, когда Орион кладет ладонь на мой живот. — Если я еще этого не сделал.

18. Орион

Тридцать три фуэте.

Как бы противно мне ни было это признавать, но я облажался.

Как только я выскользнул из нее, сразу в режиме реального времени увидел, как она от меня закрывается. Странным было то, что она продолжала разговаривать. Но не со мной. Скорее, в моем присутствии.

Как молнии, фразы слетали с ее губ на головокружительной скорости, будто из-за оргазма ее неконтролируемо понесло вперед. Ей как-то нужно было выпустить энергию, и она сочла болтовню лучшим выходом. Она говорила сразу все и ничего, словно она пыталась скрыть за этим шумом то, что мы только что сделали.

И за все время, что она болтала, не умолкая, она ни словом не упомянула то, что мы могли только что сделать маленького Фьюри.

Господи боже, что за херню я натворил?

И насколько ужасно то, что я бы сделал это снова?

Мне было бы легче, если бы мы об этом поговорили.

Но вместо этого я дал ей немного времени, возможность еще чуть-чуть поизбегать того, что нам нужно обсудить. Этот выбор оказался на пользу, потому что мне надо было расчистить еще кусок тропы перед тем, как либо с наступлением ночи, либо из-за дождя я не смогу ничего разглядеть. Однако, я не смог прерваться и проработал до глубокой ночи. Теперь мачете, которое я нашел в домике, стало тупее ножа для масла, а дождь смыл с меня глину и грязь, в которых я испачкался.

Луна не хотела, чтобы я уходил без нее и подкалывала меня насчет того, что я слишком сильно переживаю за ее травму. Но это было бесполезно. Сколько бы раз она не повторяла другое, ее лодыжка не в порядке.

И когда я возвращаюсь обратно примерно в час ночи, то совсем не жду, что моя маленькая птичка будет порхать и кружиться в свете огня.

Она отодвинула всю мебель, и пламя из печи будто окружает ее нимбом, пока она вращается, подняв руки над головой. Ее испорченная юбка взлетает, обнажая соблазнительную татуировку на бедре, которую я нарисовал специально для нее, атлас на балетках изорван буквально в клочья, а лиф сползает вниз по округлой, торчащей груди.

Пораженный, я замираю при входе. Ее танец завораживает, хоть она и слегка не в порядке, как балерина из старой маминой музыкальной шкатулки. Но в отличии от маленькой куколки, ноги Луны все в порезах и синяках, спутанные кудри болтаются за спиной, а в руке зажата бутылка с самогоном. Она крутит фуэте за фуэте, прямо как в вариации Черного Лебедя. Каждое из них идеально и выверено, и я по привычке начинаю считать.

...Двадцать девять.

Тридцать.

Может, дела с лодыжкой обстоят лучше, чем я думал.