Я хмурюсь. Она изо всех сил пытается сохранить контроль, будто не может не поднять завесу над той частью себя, которую пока не готова мне показать. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я прекратил это или помог ей через это пройти. И могу ли я вообще сделать хоть что-то.

Блядь, если я чувствую себя таким беспомощным, то боюсь представить, каково ей.

Мой голос надламывается.

— Что происходит, Луна? Что с тобой такое?

Она усмехается, все еще стоя лицом к стене.

— Конечно, он и не подумал про гиперсексуальный компонент…

Мой пульс взлетает вверх.

— Чего?

— Ничего. Забудь. Я не хочу об этом говорить.

— Луна…

Она резко оборачивается, крича:

— Я в порядке!

Яд в ее голосе заставил бы отступить кого угодно, но я уже собрался с силами, чтобы выдержать все, что есть в ее тайном арсенале. Может, я и не понимаю, что происходит, но когда дело касается моей девочки, я схватываю на лету.

— Детка, — выдыхаю я. — Кажется, это не так.

— Ты нихера обо мне не знаешь, понял? Думаешь, если следил за мной, то узнал все ответы? Ты ничего не знаешь. Ты не был … здесь, — она тыкает себя пальцем в грудь. — Ты не видел, как я изо всех сил боролась, чтобы это не вышло наружу, и вот, всего через неделю оно здесь.

Она с такой силой ударяет себя пальцем в висок, что я выругавшись бросаюсь к ней и хватаю за руки. Она с отчаянием вскрикивает и вцепляется в меня еще сильнее, одновременно пытаясь оттолкнуть. Эмоции покидают ее, и ее глаза молят об облегчении, может, все еще дикие, но хотя бы ее.

— Это все слишком, Орион. Я чувствую все. И я — не я…

Ее последняя фраза заканчивается рыданием, которое попросту ломает меня, когда она падает мне на грудь.

— Все хорошо. Я здесь. Ты можешь мне рассказать. Только чуть-чуть помедленнее.

Я пытаюсь обнять ее, но она меня отталкивает.

— Нет, нет, нет, нет, — теперь ее слезы вовсю текут, и она берет бутылку, прижимая ее к себе так, будто та ее защитит. Не знаю, от меня, от того, что творится внутри или от всего сразу. Мне физически больно от желания ее утешить, от не понимаю, что делать, когда она раскачивается вперед и назад на носочках.

— Пожалуйста, не заставляй меня. Когда я говорю, я чувствую. А я больше не могу чувствовать. Я чувствовала слишком много. Это слишком, Орион, пожалуйста…

— Хорошо, хорошо, — мягко говорю я, делая шаг назад и пытаясь не чувствовать пожирающую меня вину. Мое сердце колотится, разум бешено ищет способ ей помочь, как вдруг в подсознании громко и четко звучит ответ.

— Тогда мы потанцуем.

От этого она замирает. С дрожащим сердцем я протягиваю ей руку.

— Могу я пригласить вас на танец? — во второй раз спрашиваю я, волнуясь куда сильнее, чем в первый.

В ее полных слез глазах появляется сомнение, когда она переводит взгляд с моей ладони на лицо и обратно.

— Ты… Ты хочешь со мной потанцевать? — ее голос звучит совсем-совсем тихо, и моя грудь разрывается от неуверенности и надежды, будто асфальт, через который прорастает цветок.

И я клянусь от всей души, уверенный в своих словах, как никогда раньше.

— Я всегда буду хотеть с тобой танцевать, маленькая птичка.

Ее сияющий взгляд вспыхивает, когда она прикусывает губу. Потом на ее губах медленно появляется улыбка, и Луна Бордо принимает мое приглашение на танец.

19. Орион

Черное па-де-де.

Видя доверие Луны, я почти содрогаюсь от облегчения. Я медленно выдыхаю через нос, чтобы успокоиться и не испугать ее. Я так боюсь, что она снова закроется от меня, что мне требуется вся моя выдержка, чтобы не сжать ее обеими руками. Я ласково притягиваю ее к своей голой груди, положив другую руку ей на поясницу.

Она все еще настороженно сводит брови на переносице. Но она позволяет мне вести ее в неторопливом вальсе маленькими шагами, чтобы мы поместились в крошечном домике. Я напеваю фолк-мелодию, которая напоминает мне об извивающейся реке, и осторожно ее вращаю. Она поднимает бутылку и поворачивается на здоровой ноге, доказывая, что самогон помогает ей выровнять вес тела и не переносить его на больную.

Но когда я снова притягиваю ее к себе, то забираю бутылку из ее рук и ставлю ее на полку.

— Она тебе больше не нужна. Лучше опирайся на меня.

Ее глаза вспыхивают прямо перед тем, как я ее вращаю, придерживая за талию. Она кружится так быстро, что ее легкая как воздух юбка развевается, будто она летит. Потом она возвращается в мои объятия, ее лицо смягчается, напряжение из тела почти ушло.

— Танцевать помогает, — шепчет она, кладя голову мне на грудь.

Гордость наполняет мою грудь, разрушает сжимающие ее тиски, и я прижимаюсь губами к макушке Луны.

— Тогда будем танцевать, сколько захочешь, детка.

Все время, что я наблюдал за ней, я видел Луну беспечной, счастливой, злой, озорной, крутой… кажется, какой только мог.