Веранда пахла столетиями: дерево, розы, немного вина. Она положила письмо перед ним, молча. Он прочитал, задержавшись на имени картины, и поднял на неё глаза:

– Сомнения?

– Слишком… ровно всё написано, – ответила она. – Слишком финансово обеспечено. И – условие: работать с этим Фроловым. Я смотрела. Биография… специфическая. Я не люблю «специфическое».

– У искусств всегда есть теневая сторона, – легко произнёс он. – И у тех, кто ими занимается, – тоже. Вопрос не в тени, а в том, чья в ней рука. Я не знаю, кто такой Фролов. Я знаю только, что ты – человек, который поклоняется критериям, а не шуму. Что скажут твои критерии?

– Они говорят: проверить. Но не с головой, а с поручнями. Мой протокол. Мои условия. И бежать не за деньгами, а за смыслом.

– Ты сама придумала ответ. – Он улыбнулся. – И помни: в политике, в отличие от науки, символ может быть сильнее аргумента. Мы живём в веке, где старые технологии влияния смешны, но старые жесты – не всегда. Картина может быть не «аргументом», а «дверью». Но ты не обязана открывать дверь, которая тебе не нравится.

Она хотела возразить, но не стала. Долго сидела, глядя, как солнце уходит за поле. На языке вертелись слова, в горле – комок. Отец налил ей ещё немного вина. Они говорили потом о другом: о сорте яблонь, которые в этом году взялись неожиданно густо; о том, что мать прислала фото с коллегами и подписала по-русски «обнимаю», хотя давно привыкла к английскому «hugs». И о том, что в доме надо заменить два окна – «дырявятся годами».

* * *

Спать ей не хотелось; поздно ночью она сидела в библиотеке одна – именно здесь, среди книг, любила принимать решения. В голове перелистывались картинки возможных событий: Антверпен, Ватиканская «помета», слепые стрелы, которыми шепчут архивы; чужие руки, оставляющие метки в типографских цветках; чья-то хитрость, чья-то смелость. Она вдруг вспомнила – не памятью факта, а памятью ощущения – один старый, очень узкий «секрет»: как-то раз в юности, работая в музее, она почувствовала, что полотно «просит» о защите. Нет, не так – «зовёт» на помощь. И она… она решила иначе, чем все. Потом годы молчания, закрывшие эту дверцу в себе, чтобы не задеть никого. Теперь та дверца едва качнулась от сквозняка слов Triumphus Veritatis. Она встала, взяла блокнот и написала короткое письмо-ответ:

Принципиально согласна.

Условия: научная независимость, прозрачная документация, финансовый отчёт на моё имя, право на публичный протокол в любой момент. И – одна просьба: прошу предоставить мне сведения о человеке, с которым мне предстоит работать.

Отправив скан по электронной почте и бумажный оригинал курьером, она погасила свет. На комоде, где стояли её флаконы – стеклянные солдатики с запахом дней, – взгляд задержался на Heeley Cardinal. Завтра – он. Ладан и светлая ткань – аромат, «который не спорит с камнем». Когда ей предстоял разговор о больших вещах, она всегда выбирала его.

Вдруг ноутбук негромко щёлкнул, принимая новое письмо. Отправитель – нейтральный адрес, никакой подписи. В теме всего одно слово: «Профайл».

Она открыла файл.

Алексей Фролов

Возраст – тридцать пять.

Рост около ста восьмидесяти, крепкое телосложение. Брюнет. Глаза серые, внимательные.

«Образование: Санкт-Петербургский государственный университет, юридический факультет. Отличник, победитель гуманитарных олимпиад. Английский – свободно».

«Биография: в период работы в сфере недвижимости был осуждён, отбывал срок. После освобождения проявил исключительные способности в аналитической работе. Умеет работать под давлением и принимать решения в условиях риска. Сотрудничает с частным коллекционером. Отзывы – как о человеке выдержанном, надёжном в деле, умеющем мыслить стратегически».

«Характер: сдержан, умеет хранить молчание, обладает феноменальной памятью. Ценит литературу. Увлекается историей искусства».

И последняя строка:

«Рекомендуем для проекта».

Ева откинулась на спинку кресла. За окном Лондон уже тонул в сумерках, в воздухе стоял запах нагретого днём камня. Она тихо, словно пробуя вкус нового имени, произнесла вслух:

– Алексей Фролов.

И впервые ощутила: история, в которую её вовлекают, станет не просто исследованием.

Утро в Лондоне оказалось почти испанским по яркости. Воздух был чист, как только что вымытое стекло. Она шла к университету пешком: мимо коричневых дверей с латунными шишечками, мимо кофеен, где френч-прессы серебрились в окнах, мимо пары – она смеялась, он пытался удержать собаку, которая считала, что голуби – её личный проект. Ева думала о предстоящем семестре: новый блок про «движение образов», дипломатия и дипломатесса (ох уж этот феминизм!), «дар» как код. Внизу, где-то под словами лекций, жило «письмо». Жило и перекатывалось, как орешек на языке, который еще предстояло разгрызть.