Кровь, но не та, что была в луже. Эта принадлежала твари. А я сейчас стою прямо на следах её волочения и, судя по всему, они уходили туда, откуда я изначально пришёл.

– Ясно, – мрачно буркнул я, – предстоит круг почёта по катакомбам. Спасибо, жизнь, всегда мечтал.

Кто-то или что-то утащило тушу туда.

И мне придётся идти следом.

Шёл по липким следам, пока они не упёрлись в каменную стену. Пальцы нащупали в ней узкую выемку, будто кто-то вырезал ручку прямо в скале. Я потянул, камень нехотя поддался, и створка, скрытая в стене, выпустила свет факелов изнутри. Глаза рефлекторно зажмурились, тело вжалось в стену рядом с открывшимся проходом. Тишина, никого. Немного подождал, открыл глаза, бегло осмотрелся и скользнул внутрь.

Место показалось до отвращения знакомым. Здесь не было синтарита в стенах, как и в тех комнатах, куда меня волокли на очередные пытки в кандалах из силентиума. Безликие называли их «мастерскими», я – скотобойней.

Длинные столы занимали центр помещения, и каждый был уставлен стеклянными банками. В мутной жиже внутри них плавали глаза, когти, почерневшие куски сердец. На полках по стенам – черепа разных форм. Жилы и сухожилия скручены в узлы, как будто кто-то плёл из них верёвки. В бутылках с этикетками – жидкости странного цвета, от мутно-жёлтого до тёмно-фиолетового. Узнавать, что в них, не было никакого желания.

Смрад крови и жира был такой, что хотелось содрать кожу с лица, лишь бы не чувствовать. Я медленно пошёл вдоль столов: под ногами хрустели обломки костей, слипшиеся и засохшие клочки шерсти. На одном из крюков висел сломанный рог с трещинами, на обломе которого засохла буро-чёрная корка. Рядом валялась цепь. Наверное, того, кто к ней был прикован, давно растащили по этим банкам.

Я поднял с края стола один из дневников с облезлым переплётом. Полистал пару толстых и липких страниц: почерк неровный, с трудом можно разобрать слова, видимо, писали в спешке между вскрытиями. Местами буквы расплылись от брызг крови. Ещё через несколько страниц появились анатомические рисунки, схемы скрепления жил, пометки: «не держит форму», «повторить на другом образце», «резерв истощён».

Понятно, чем здесь занимались. Живые тела разбирали на части, как кузнецы разбирают металл: чтобы выковать что-то своё.

Только железо не кричит в муках.

С силой захлопнул дневник. Бросил обратно на стол – тот упал на липкое чёрно-бордовое пятно на столе.

Кровавый след тянулся ко второй, дальней двери. Я постоял на месте, прислушиваясь, но не услышал ни шагов, ни голосов. Шансы, что за этой дверью выход, не просто малы, они в минусе. Одна часть меня шептала, что нужно снять факел со стены и уйти, желательно очень быстро. А другая, словно даже не моя, а какая-то чужая, тянула заглянуть за дверь.

Я огляделся: на столе увидел нож с заржавевшей рукоятью, но целым лезвием. Взял его, провернул в пальцах. Жалкое подобие оружия, но лучше пустых рук.

Взгляд вернулся к двери. На петлях засохли бурые потёки, замок висел открытым, и что-то подсказывало, что он давно не закрывался.

– Ну что ж, – выдохнул я, сжимая нож. – Посмотрим, кого вы там прячете.

Толкнул створку. Дверь слегка сдвинулась, открывая мне проход. Запах разлагающегося мяса ударил первым. Я зажал рот рукавом, но вонь за мгновение въелась в нос и горло.

Посреди комнаты, освещённой светом факела на стене, лежало оно. Даже назвать зверем язык не повернулся – в изуродованном теле кричала чужая боль. Хребет выгибался в три излома, словно ломали и сращивали. Шкура снежного льва, вросшая в серую чешую, расползалась лоскутами. На плечах – уродливо перекрученные наросты, больше похожие на обломки костей. Морда вытянутая, с клыками в два ряда. Лапы с длинными грязно-жёлтыми когтями казались сшитыми и кое-как стянутыми сухожилиями из трёх разных существ. Наверное, оно было создано для силы, но отражало лишь страдания.

Я невольно сжал челюсти. Если бы это существо действительно хотело меня убить, то не игралось бы. Оно… боролось с собой…

Перед глазами встали десятки картин, которые я видел за годы плена: как резали, расчленяли, сшивали, ломали снова. Ради каких-то непонятных целей эти уроды превратили животных в материал для шитья вживую. От одной мысли, что кто-то видел в этом «работу» и ставил галочку в дневнике, меня передёрнуло. Даже мёртвым это тело несло в себе ощущение муки, как если бы каждый кусок плоти кричал: «Я не хотел быть частью этого».

Но ещё ужаснее был искривлённый силуэт, склонившийся над тушей. Он рвал её зубами, урчал, захлёбывался в крови. Бледная кожа в ядовито-зелёных жилах, которые будто светились изнутри. Кривые длинные когти на руках и ногах были не оружием, а следами пыток: их будто вытянули из пальцев щипцами. Глаза затянуты бельмами. На плечах тряпьё, в клочьях которого угадывался знакомый орнамент демонической вышивки. Я всё понял, прежде чем увидел татуировку на его предплечье: символ Одэш.