— Это… у тебя на балконе огромная дыра, и я не могу себе представить, чтобы там было очень тепло, — поясняю я.

Он усмехается и держит мои руки, потирая их мягкими кругами.

— В чем настоящая причина?

Я краснею.

— Это одна из многих.

— Ну ладно, — он улыбается. — Я отведу своих братьев и сестер домой, мы соберемся и встретимся с тобой в конце смены.

— Хорошо.

Собрав всю свою храбрость, я тянусь и целую его в щеку. Он замирает, дыхание перехватывает. Он запинается на прощание и направляется к двери, прежде чем оглянуться на меня.

— Увидимся позже.

— Увидимся.

 

Хауф ждет меня в кладовой, и я подпрыгиваю, когда вижу его.

— Не ждала меня в этот радостный день? — его губы недовольно кривятся.

Я закрываю дверь, вздыхая.

— И почему ты сейчас расстроен? То, что Кенан — мой муж, дает мне больше мотивации уехать с ним.

Он кивает.

— Это правда, но это не обходится без риска.

— Что ты имеешь в виду?

Он подходит ближе.

— Если, не дай Бог, конечно, Кенан или его брат с сестрой будут убиты или, что еще хуже, арестованы. Ты все равно уедешь?

Ужас скользит по моему животу.

— За пять дней может произойти многое, — продолжает Хауф как ни в чем не бывало. — Кого ты выберешь? Лейлу или Кенана? — его глаза блестят. — Или себя?

Я прочищаю горло.

— Я оставляю брата, не так ли?

Он постукивает по подбородку.

— Верно. Но заставит ли тебя нарушить свое обещание еще одна трагедия? Заставит тебя хотеть умереть здесь, чем рискнуть жизнью?

— Нет, — отвечаю я.

Он делает шаг ко мне. Его дыхание холодное, но в глазах беспокойство.

— Я надеюсь, ради твоего же блага ты этого не сделаешь. Было бы стыдно хоронить тебя здесь.

Глава 28

 

Слова Хауфа давят на меня в течение дня. Мое сердце воюет, пытаясь ухватиться за лучики счастья. Надежда — призрак, бродящий по моему телу.

Изредка кто-то поздравляет меня, пока я продолжаю обход. Проблески радости вспыхивают на мгновение, но это похоже на попытку удержать туман. Нур снова крепко обнимает меня, и я пытаюсь впитать ее восторг.

— Я знала, что ты ему нравишься! — восклицает Нур, идя рядом со мной.

— Правда?

— Да. Он всегда смотрит на тебя, пока ты работаешь. Не жутко… Я не знаю, — задумчиво говорит она. — Как будто ты единственная существующая.

Я краснею.

— О, я не думала, что кто-то это видит.

— Это было приятное отвлечение от всех постоянно бегущих пациентов. Я имею в виду, это чудо, что у нас есть разум!

— Знаешь, на Западе и в других местах, где люди живут нормальной жизнью, медицинский персонал может получить терапию от того, что они видят, общаясь со своими пациентами.

— Какое странное слово! Как это произносится? Те-ра-пи-я? — саркастически спрашивает она.

Я искренне улыбаюсь.

— Alhamdullilah53, наш юмор жив и здоров.

— Чтобы нас сломать, нужно больше, чем это, — она подмигивает, прежде чем поспешить к плачущему ребенку.

Я смотрю ей вслед, ее слова задевают струны моей души. Когдазаглядываю в свое сердце, я ожидаю найти его в руинах из-за слов Хауфа и действий военных, но этого не происходит. Возможно, так было в начале, но теперь в темноте горит свеча, освещающая мой путь. Она обещает жизнь.

— Поздравляю, Салама, — говорит Ам позади меня, и я подпрыгиваю. На нем потертая коричневая куртка, а на лице тень щетины.

— Спасибо, — говорю я, но во рту у меня привкус опилок.

— Счастливый жених знает о твоих сломанных моральных принципах? — его улыбка совсем не добрая.

Я замираю.

— Ты мне угрожаешь?

Он поднимает руки.

— Боже, нет! У нас есть соглашение. Но я думаю, что имею право напугать тебя после того, как ты чуть не разрушила мою жизнь.

Он протягивает руку, и я выуживаю из кармана таблетку Панадола, затем бросаю ее ему в ладонь. Но прежде чем он уходит, я нахожу в себе смелость спросить:

— Как Самара?

Он останавливается, его спина напряжена, и поворачивается ко мне. Его глаза стали мутно-коричневыми от недовольства.

— Я думал, я сказал тебе, что это бизнес...

— Мне все равно, — перебиваю я. Кислота бурлит в моем желудке, но я справляюсь. — Возможно, я и сделала что-то ужасное, но у меня все еще есть совесть.

На его лбу пульсирует жилка, затем он медленно отвечает:

— С ней все в порядке. Швы сняты. Инфекции нет.

Я облегченно вздыхаю, где-то глубоко внутри, сила кислоты стихает.

— У нее шрам, — говорит Ам. — Так мы всегда будем помнить тебя и твою совесть, — он уходит, и мой желудок продолжает переваривать пищу, прежде чем я бросаюсь блевать в раковину.