— Салама, — говорит Хауф, пытаясь привлечь мой взгляд к себе, но я отказываюсь отпускать эту прекрасную иллюзию и сталкиваться с его неумолимым взглядом. — Салама, ты не можешь жить прошлым. Я напоминаю тебе, что такое настоящее счастье. Этого больше нет. Этого ты здесь не найдешь.

— Нет, — рычу я, цепляясь за то, что мне сказала Лейла. Жизнь здесь — это больше, чем ужас. — Нет.

Он вздыхает и снова щелкает пальцами. Свадьба медленно рассеивается, молекула за молекулой, превращаясь в ужасное воспоминание. То, к которому я не хочу возвращаться до конца своих дней.

Мое сердце словно вырвали из грудной клетки, и я стону от боли.

Лейла, распростертая в коридоре нашего дома в июле. Ее горчично-желтое платье выцвело и неприятно смялось вокруг ее тела. Ее океанско-голубые глаза пусты. Слезы прочертили две полоски по ее щекам, а руки дрожат, но она ничего не делает.

Это был день, когда Хамзу забрали.

Она сидела там три дня, ничего не ела, едва дышала и не отвечала мне, когда я пыталась с ней заговорить. Ее волосы слабо прилипли к щекам, тонкие и ломкие, как солома. Она сидела там и молча плакала, пока ее глаза не опухли и не покраснели, а к концу третьего дня, страдая от легкого обезвоживания и шока, она повернулась на бок и ее вырвало. Позже мы поняли, что это могло быть также из-за утренней тошноты.

А передо мной в тускло освещенном коридоре сидит та самая Лейла, пустая оболочка девушки. Сломанная кукла. Больше мертвая, нежели живая. Меня охватывает знакомое тошнотворное чувство беспомощности, и я с досадой царапаю оконное стекло.

— Это, — Хауф постукивает длинным пальцем по стеклу. — То, что есть у тебя в Хомсе. Это было чудо, что Лейла вырвалась из своей депрессии.

Я кусаю ноготь.

Он не ждет моего ответа.

— Я думаю, Лейла поняла, что ты ее последняя семья, не считая ребенка. Она решила взять себя в руки и быть сильной ради своей семьи. Пока вы все не будете в безопасности. Она знала, что поддаться боли будет больно, поэтому она сдерживала это.

— Сейчас с ней все в порядке, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Хауф закатывает глаза.

— Та Лейла, которую ты знаешь сейчас, не в порядке, Салама. Она заталкивает все свои страдания. Лейла будет чахнуть, пока не окажется в Европе. Счастливы вы обе там или нет, не имеет значения. Ты будешь жива и выполнишь свое обещание Хамзе.

Его слова ползут по моей коже, растворяясь в порах, и я смотрю на него, медленно понимая его существование. Я думаю, я всегда знала, что он здесь, чтобы обеспечить мое выживание, но теперь я это вижу. Он не обещает мне счастья или завершения. Германия — это не ответ на жизнь, полную гарантированной радости. Это не дом. Но это безопасность. И это то, что сейчас нужно нам с Лейлой.

Он щелкает пальцами в последний раз. Старый Хомс смотрит на меня своими завораживающими глазами. Воздух тяжелый от мертвых душ и тяжести моего греха.

— Уехать означает, что ты оставишь позади то, что ты сделала здесь, — шепчет Хауф. Мое сердце подпрыгивает. — Всю оставшуюся жизнь ты никогда не обретешь душевного покоя из-за того, что ты сделала с Самарой. Это будет съедать тебя изнутри, как раковая опухоль. Это уже началось. По крайней мере, в Германии ты будешь в милях от напоминаний. В этот момент, Салама, все, на что ты можешь надеяться, — это выживание. А не счастье.

Глава 15

— Ты когда-нибудь останавливаешься учиться? — спросил Шахед, и я оторвалась от учебника по медицинской терминологии, который читала.

Это было за неделю до моих первых университетских экзаменов, и Шахед, Раван, Лейла и я решили посетить кафе в центре города после занятий. Улицы были полны людей. Столы снаружи и внутри ресторанов были заполнены семьями, наслаждающимися ранним ужином из всех возможных сирийских блюд. Кеббе32, приготовленные на углях, бараньи отбивные, идеально нанизанные на шампуры, табуле33,wara’a enab34, свежевыжатые апельсины, собранные в сельской местности. Было несколько прохожих, которые выглядели так, будто им не повезло. Рваная одежда и изможденные лица, их руки протянуты, как будто они просили милостыню. Но большинство людей проходили мимо, не глядя на них.

Мы жаждали сладкого, и мы все заказали по два блюда на человека. Каждый дюйм нашего стола был покрыт десертом. Я заказала бузу и rez bhaleeb. Бузу пришлось съесть быстро, так как мороженое начало таять, несмотря на прохладный ветерок. Последнее, сладчайший рисовый пудинг с апельсиновой водой, политой сверху, был идеальным завершением долгого дня в университете. Старшая школа всегда была сложной, но это было эквивалентно изучению алфавита по сравнению с моим первым годом в фармацевтике. Разница была поразительной, и все же все, что разделяло их, — это летние каникулы.

— Серьезно, хватит учиться! — присоединилась Раван, тряся ложкой передо мной. — Наслаждайся погодой. Едой.

Нахмурилась.