— Я была единственной девочкой в семье, — говорю я. — Старший брат, Хамза. Он был моим миром. Моим лучшим другом. Моим всем. Они с Бабой были на протесте и не смогли убежать, когда налетели военные. Неделю спустя мама погибла, когда на наш дом упала бомба.

— Салама, — говорит он. Его тон мягок, будто боится того, что я собираюсь сказать.

Но я продолжаю.

— Я потеряла свою семью, а у тебя все еще есть твоя. Вижу это каждый день в больнице: люди готовы продать свои души за еще одну минуту с любимыми. Я бы так и сделала.

Глаза горят, но я сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

Маргаритки. Маргаритки. Сладко пахнущие маргаритки.

— Я пыталась навестить их в тюрьме. Но мне не разрешили увидеться с ними. Меня собирались арестовать, но это чудо, что они отпустили меня на свободу. Они предупредили меня не возвращаться.

Он делает судорожный вдох, и я быстро смахиваю слезу, стекающую по щеке.

Я помню все это, вонь окисленной крови, слабые крики, эхом отдающиеся в моих ушах. Это было за несколько недель до осады Старого Хомса. Тюрьма находится не в Старом Хомсе, и я смогла войти в следственный изолятор с дрожащими конечностями. Рана на затылке была на ранней стадии рубцевания, и Хауф начал досаждать мне по ночам. Лейла не имела ни малейшего представления о том, что я делаю, потому что она была прикована к постели горем, ее глаза были пусты, слезы текли по ее щекам, как две реки.

— Салама Кассаб, — сказал военный, с тяжестью откинувшись на спинку стула и просматривая список, залитый кофе. Я надеюсь, что это был кофе.

— Да, — схватилась за края старого кожаного дивана, откуда вылезала набивка, вся сморщенная и заплесневелая.

Он хмыкнул, глядя на список через свои серебряные солнцезащитные очки. Я не могла видеть его глаз, и это нервировало меня.

— Твой отец и брат замутили большую беду, — сказал он плавно, но я почувствовала опасность, таящуюся в его тоне.

— Пожалуйста, — прошептала я, сердце колотилось. — Пожалуйста, они — все, что у меня есть. Моя мать… мой отец страдает гипертонией. Ему нужны лекарства, а мой брат… — оборвала себя. Я не могла рассказать им о Лейле. Они использовали бы ее, чтобы наказать его.

— Знаешь, сколько раз я слышу одну и ту же слезливую историю? — сказал он раздраженным голосом. — Пожалуйста, выпустите мою мать, она не знала, что делает. Пожалуйста, выпустите моего сына, он единственный, кто у меня есть в этом мире. Пожалуйста, выпустите мою дочь, она не понимала, насколько это великое преступление. Пожалуйста, выпустите моего мужа, он старый и немощный, — он хлопнул списком по столу, и я вздрогнула. — Нет. Нет, я их не выпущу. Они нарушили закон. Они нарушили мир этими понятиями.

До моих ушей донесся болезненный крик. Зажмурилась, прежде чем открыть глаза и посмотреть на человека, который держал в своих руках судьбу моих близких. Я ненавидела его.

— Я никогда не была на протесте и никогда не буду. Клянусь. Так что, пожалуйста, ради меня, выпустите их. Они больше ничего подобного не сделают. Обещаю, — в моем голосе зазвучали умоляющие нотки, и я начала ненавидеть и себя. Унижаться перед нашими убийцами и мучителями. Правительство давно обещало последствия, если мы поднимем мятеж. Все, чего мы боялись эти пятьдесят лет, сбывалось.

Мужчина улыбнулся во все желтые зубы, и тяжело поднялся со своего места.

— Девочка, — он встал передо мной, и я впилась ногтями в руки, морщась. Раны только начинали превращаться в шрамы. — Тебе лучше уйти, пока ты не присоединилась к ним.

— Мне жаль, — шепчет Кенан, и его голос пробуждает меня от кошмара, который воспроизводится в моем сознании.

— Не жалей меня, — тяжело сглатываю я. — У тебя все еще есть твои братья и сестры. Если ты остаешься, то не бросай свою жизнь на ветер.

Его плечи сжимаются. И я понимаю, почему он делает то, что делает. Боже, я понимаю. Но не так. Не тогда, когда чувствовала, как кровь Ламы течет между моих пальцев, как родник, и слышала, как он рассказывал мне о ее мужественном сердце. Не тогда, когда знаю, что Юсуф больше не может говорить из-за травмы. Им нужна помощь, которой нет в Хомсе. Им обоим нужно позволить быть детьми.

Но это ясно по мерцающему огню в его глазах и подавленной агонии в его словах: он знает, что его ждет безрадостное будущее, если он не уедет. Он не дурак. Но его сердце переполнено такой любовью к своей стране, что он готов позволить ей утопить его и его близких. Дело в том, что слушать истории о ярости океана — это совсем не то же самое, что оказаться посреди разъяренных волн.

— Что именно ты записываешь, Кенан? — спрашиваю я, и он выглядит удивленным этим вопросом.

— Э-э, протесты, как я уже говорил. Революционные песни.

— А смерти?

Он морщится.

— Когда раздаются выстрелы, я останавливаюсь и бегу.