Лейла садится, ее семимесячный беременный живот растягивает темно-синее платье, в которое она одета.

— Расскажи мне, как все прошло, Салама.

Не отрывая глаз от коричневого супа, прислушиваясь к шипению пламени. С тех пор как я переехала, Лейла постоянно уговаривала меня поговорить с Амом в больнице. Она слышала истории о сирийцах, нашедших спасение в Германии. Я тоже. Некоторые из моих пациентов смогли перебраться через Средиземное море через Ама. Как он находит лодки, я понятия не имею. Но с деньгами все возможно.

— Салама.

Я вздыхаю, макнув палец в суп и обнаруживаю, что он почти теплый. Но мой бедный желудок урчит, не заботясь о том, действительно ли он горячий, поэтому снимаю его с плиты и сажусь рядом с ней на диван.

Лейла терпеливо смотрит на меня, приподняв брови. Ее голубые глаза невероятно огромны, они почти поглощают ее лицо. Она всегда была похожа на воплощение осени, с ее золотисто-красной палитрой русых волос, россыпью веснушек и бледным цветом лица. Даже сейчас, после всех мучений, она выглядит просто волшебно. Но я вижу, как неестественно выпирают ее локти и как осунулись некогда округлые щеки.

— Я его не спрашивала, — наконец говорю я, съедая ложку супа и готовясь к ее стону.

И она издает.

— Почему? У нас есть немного денег...

— Да, деньги, которые нам нужны, чтобы выжить, когда мы доберемся туда. Мы не знаем, сколько он попросит, и, кроме того, эти истории...

Она качает головой, пряди волос падают ей на щеку.

— Ладно, да. Некоторые люди не... достигают земли, но тех, кто достигает, гораздо больше! Салама, мы должны принять решение. Нам нужно уходить! Пока я не начала кормить грудью.

Она еще не закончила, ее дыхание стало затрудненным.

— И не смей предлагать мне уехать без тебя! Либо мы с тобой сядем на корабль вместе, либо никто из нас. Я не буду находиться Бог знает где, напуганная до смерти и одна, не зная, жива ты или мертва. Черта с два это произойдет! И мы не сможем дойти до Турции пешком - ты сама мне это говорила, — она показывает на свой раздувшийся живот. — Не говоря уже о том, что пограничники и снайперы были разбросаны повсюду, как муравьи, и нас бы расстреляли, как только мы вышли бы за пределы территории Сирийской Свободной Армии. У нас есть только один выход. Сколько раз я должна это повторять?

Я кашляю. Суп густо просачивается в горло и, как камни, падает в желудок. Она права. Она на третьем триместре беременности; ни она, ни я не сможем пройти четыреста миль до безопасного места, уклоняясь от смерти на всем пути.

Ставлю кастрюлю на сосновый кофейный столик перед нами и смотрю на свои руки. Их покрывают крестообразные шрамы - следы, оставленные смертью, когда она пыталась лишить меня жизни. Некоторые из них тусклые, серебристые, а некоторые более рваные, новая плоть все еще выглядит сырой, несмотря на то что они зажили. Они напоминают о том, что нужно работать быстрее, преодолевать усталость и спасать еще одну жизнь.

Пытаюсь натянуть рукава, но рука Лейлы мягко накрывает одну из моих, и я поднимаю на нее глаза.

— Я знаю, почему ты не спрашиваешь его, и дело не в деньгах.

Моя рука дергается под ее. Голос Хамзы шепчет в моем сознании с оттенком беспокойства.

Салама, пообещай мне. Пообещай.

Я качаю головой, пытаясь рассеять его голос, и делаю глубокий вдох.

— Лейла, я единственный фармацевт, оставшийся в трех районах. Если я уйду, кто им поможет? Плачущим детям. Жертвам снайперов. Раненым мужчинам.

Она крепко сжимает свое платье.

— Знаю. Но я не буду жертвовать тобой.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но останавливаюсь, когда она вздрагивает, закрывая глаза.

— Ребенок пинается? — сразу же спрашиваю, придвигаясь ближе. Хоть я и стараюсь не выдать беспокойства, оно все равно вырывается наружу. В условиях осады не хватает дородовых витаминов, а осмотры ограничены.

— Немного, — признается она.

— Больно?

— Нет. Просто некомфортно.

— Могу что-нибудь сделать?

Она качает головой.

— Я в порядке.

— Хорошо, я слышу, как ты врешь за милю. Повернись, — говорю я, и она смеется, прежде чем сделать это.

Разминаю узлы давления в ее плечах, пока не чувствую, как из нее уходит напряжение. У нее почти нет жира под кожей, и каждый раз, когда мои пальцы соприкасаются с ее акромионом и лопаткой, я вздрагиваю. Это... это неправильно. Она не должна быть здесь.

— Теперь ты можешь остановиться, — говорит Лейла через несколько минут. Она одаривает меня благодарной улыбкой. — Спасибо.

Я пытаюсь ответить ей тем же.

— Это фармацевт во мне, знаешь ли. Потребность заботиться о тебе заложена в моих костях.

— Знаю.

Наклоняюсь и кладу руки ей на живот, чувствуя, как ребенок слегка толкается.

— Я люблю тебя, малышка, но ты должна перестать причинять маме боль. Ей нужно поспать, — воркую я.

Улыбка Лейлы становится глубже, и она гладит меня по щеке.