Это ужасно. Все, что я могу сделать, — это сидеть рядом с ней, когда ее мысли уносятся далеко, крепче обнять ее и быть рядом, если она когда-нибудь решит об этом поговорить. Доверие между нами все еще хрупкое, все еще пытается найти опору, еще более шаткое, чем Бэмби, который учится ходить. Потребуется еще время, чтобы я мог читать ее мысли и знать, чего она хочет, не спрашивая.

Мы движемся в этом направлении. Она уже не так часто рассказывает о своих душевных переживаниях по поводу своего бывшего. И я понимаю ее. Это неловкая тема для разговора с новым парнем. И все же я дорожу каждым словом, когда она это делает, надеясь, что она скоро поймет, что я здесь, чтобы остаться, и ничто из того, что она скажет, не сможет оттолкнуть меня.

А пока этого не произошло, жизнь идет своим чередом: я куплю кофе у Калеба, а Дженсен получит свое ежедневное угощение от любимого дядюшки. А позже мы пойдем на прогулку, чтобы я мог опробовать новый объектив для своего фотоаппарата.

Все как обычно.

— Генри! — Я поднимаю глаза и вижу Лорен, машущую мне рукой, сидя у стойки, с восторженной улыбкой на лице.

— Доброе утро, Лорен, — приветствую я ее, не столь восторженно, и поднимаю руку, чтобы быстро помахать Калебу. Он никогда не был человеком многословным, а по утрам тем более.

— Ты не выглядишь счастливым, каким должен быть. — Она прищуривает глаза, пытаясь прочитать меня, как чертову книгу. — Что происходит? — осторожно спрашивает она, рассеянно поглаживая Дженсена, когда тот кладет лапы на край ее стула, незаметно удерживая его подальше от кофе на стойке.

— Не знаю, — признаюсь я с глубоким вздохом, опираясь на барную стойку локтями рядом с ней. — Хотел бы я знать. Ник казалась такой умиротворенной, после того как вы начали помогать в антикварном магазине, но теперь она отстраняется, и я не знаю, что делать. Она как... вода, утекает сквозь пальцы. У тебя есть какие-нибудь идеи?

Она наклоняет голову и, думая, рассматривает ряд кружек на другой стороне бара.

— Она сказала тебе, почему?

— Нет. — Я качаю головой и глубоко вздыхаю. — Я думал, что все идет отлично. — Я прочищаю горло. — Впервые я заметил это сразу после появления Джея, но за последние несколько дней стало только хуже.

— Я могу предположить причину, но, предупреждаю, я не могу читать ее мысли, — говорит Лорен и пристально смотрит на меня. — Что, на мой взгляд, к лучшему, но... пожалуйста, имей это в виду?

— Хорошо, — говорю я, забираясь на один из барных стульев рядом с ней. — Расскажи мне.

Ее пальцы нервно постукивают по деревянной столешнице, отчего кофе покрывается лёгкими волнами, пока она пытается подобрать нужные слова.

— Знаешь, после того как Ник рассталась с Джеем, она сразу же ринулась вперед. То есть, после нескольких дней слез и выплеснувшихся наружу грусти и гнева. С самого начала она была полна решимости забыть все это, притвориться, что ее семьи больше не существует и что всей этой катастрофы не было. Кстати, для ясности, она ни за что не вернется к Джею, — быстро уточняет она, и я киваю.

— В этом я не сомневаюсь, — уверяю я ее, и она кивает.

— Я думаю, что сейчас ее донимает все остальное. — Она делает неопределенный жест рукой. — Предательство сестры. Предательство родителей. Вся эта борьба «паршивая овца против золотого ребенка». — Она делает глоток кофе, как раз в тот момент, когда Калеб ставит передо мной стакан с кофе на вынос.

— Ник всегда мечтала о теплых отношениях с семьей. Она в этом не признавалась. Черт, я даже не уверена, что она сама это осознает, но чем больше ты за ней наблюдаешь, тем очевиднее это становится. Вместо этого у нее есть кучка ледяных глыб с шипами, с которыми она делит свои гены. И все же, с тех пор, как мы познакомились, она держалась за эти шипы изо всех сил. Даже если это означало обморожение пальцев и только боль в ответ. Теперь она наконец-то отпустила их и так и не получила возможности как следует оплакать то, что могло бы быть. — Лорен бросает на меня многозначительный взгляд. — У нее может быть и есть все мы, но это не то же самое. Она напугана.

— Верно. — Я сглатываю, и многие из моих спутанных мыслей и опасений становятся на свои места.

— У нее нет никакой защиты, — продолжает Лорен, и я незаметно киваю. — Она даже сказала мне, что, по ее мнению, дружба может быстро рухнуть. Единственный человек, на которого она осмеливается полагаться, — это она сама.

— Я не знаю, что сказать, — шепчу я, и мое сердце сжимается от боли за Ник. Лорен качает головой и продолжает.

— Ты бы их видел, — ее голос едва слышен. — Я никогда не видела столько яда в чьем-то выражении лица. Столько ненависти в их словах, и они направляли их на своего ребенка. Они ругали ее за то, что она устроила драму. Можешь себе представить?